Разговор с шофером —Вы правда любите Россию? И я сказал ему: -Люблю!
А как же правду нам осилить? Ведь рвутся многие к рулю.
Я две попытки сделал только, Но доктором не стал, -Увы!
Теперь щофер,в душе же горько, И обреченность от молвы…
И обреченность от того, что Нет перспективы у страны.
А материк похож на остров Под взглядом гибнет сатаны.
Я догло слушал боль шофера, Взгляд ощущая сатаны.
И думал, что еще нескоро Наверх вскарабкаемся мы
Развеет тучи свежий ветер, Его дыхание ловлю.
Проступит в небе Богоматерь И скажет: Верую! Люблю!
Бродяга
I Шел по жизни бродяга — бодяга. Улыбался встречным — беспечно. Курил Беломор из Ростова — все снова и снова. Любил практикантку из ресторана — рано. Бродяга был в общем счстливым — милым. С азартом окучивал картошку — Понемножку. На проспекте восхищался блондинками красивыми — их гривами. И дальше по жизни он брел неурочной — и все было прочно. II
Влюбился бродяга, и все наважденья, Что были с рожденья, За ним поплелись и толкались и висли, И как то забылись все светлые мысли. Нет, лучше простор, чем утроба для счастья! И враз попрощался лишь мысли на части, На дольи арбузные или от дын… И это зависнет, покуда не станет седым он.
А там, где остатки волос развихряются ветром, Опять, и в который уж раз, расцыпленится верба. И сирень вдруг опомнится: ведь без подруги нельзя. Полюби, попадаешь, как минимум, только в князья.
III Но, увы, от князей только хлад и потуги истории. был семейный в том лад, словно вышел из консерватории. Но, ты вышел из прошлого, где вместо сонаты Вивальди Пьяный слышался голос: -Больше не наливайте!
И не надо мне булькать, Больше желтого, больше портвейна. Остается лишь окать, Точно Горький в собраньи питейном.
Остается лишь крикнуть: -Шел по жизни бродяга… Приключился с ним криз лишь, И почил бродяга
Отшельники
В лесной глуши Не спят кикиморы. Там гнус, болотная вода, Там озеро, как будто гривенник. Дорога трудная туда. И там, где груз печали легче, Живут отшельники одни. Они себя природой лечат, А все зовут их «дикари». У дикарей стоят лишь избы, Они улыбчивы на вид. Они покрестятся, так трижды, И всяк из них мастеровит. Они шныряют на долбленках, Сига вылавливают вмиг, Они живут в тайгу влюбленные, И не срываются на крик. Они зарю встречают ранью. И обожают сугудай. Они тебя обнимут длатью, И душу всю в ответ отдай. Ведь там в глуши, Не спят кикиморы, Там гнус, болотная вода, Там озеро, как будто гривенник. Дорога трудная туда. «Дело» мамы Я увидел «дело» мамы, Дело серое, как пепел. Мама в жизнь брела упрямо, Оглянулась — всюду север. Незабудки, незабудки… «Не забуду мать родную». Крови сгустки, жизни сгустки. Боль с досадой вкруговую. В тех бумагах серых, серых (А когда то ведь зеленых), -Жизнь в казенных серых стенах Заключенных заключенных. Здесь еще жарки пылали, Как цыганские мониста… В подмосковных прячась далях, Убегаешь от фашистов. Убегаешь от бомбежек, В брянских прячешься лесах, Средь тропинок и дорожек, Поборов девичий страх. И тогда из всех расщелин — Слово «Сталин», слово «Ленин». Сколь былиночек сломали Те кацо и генацвале! Я увидел «дело» мамы. Дело серое, как пепел. В жизнь, как мать, побрел упрямо, Оглянулся — всюду север… Руки хирурга посвящается брату Володе Ритуал наш извечен: щетки, мыло и спирт. И склоненные плечи, и молчанье навзрыд. И короткое: «Начали!» Начинается битва. Острый след, обозначенный Хирургическим ритмом. Руки, данные Богом, не впадайте в отчаянье. А иначе все боком и молчанье, молчанье. Судьи около ходят — ты подсуден, хирург. Но порою исходы не зависят от рук. Гамлет Арутюнян интервью