Предыдущая часть
Следующая часть
Cодержание книги
Родственники были в Тамбовской губернии у обоих родителей Нади. После революции общение с ними прекратилось. В Сибири у них родственников никаких не было. Однако мы видим далее, что с родными Евлампии Акиловны поддерживались отношения и до, и после войны. Сами они последний раз были на родине отца и матери в 1916 году, то есть еще при Императоре Николае II. Цель поездки Евлампии Акиловны была показать свою дочь родителям в Соломенках и родным мужа в Пичаево. А также успокоить родителей своим присутствием и рассказами об их благополучно сложившейся жизни в Сибири. Пожалуй, последнее было самой главной задачей: повидаться и успокоить стариков.
Родители Евлампии Акиловны, со слов Надежды Алексеевны, были уже очень старенькими. Жили они в добротном большом пятистенном доме. Были у них комнаты: горница, спальня, столовая, прихожая, кухня. Жили они состоятельней, чем слепая мать отца – Евдокия. Во время их пребывания в селе Соломенки (1916 г.) старики мамы в доме жили одни. Сына Дмитрия Акиловича призвали служить в царскую армию. Он находился на учебе – на командирских курсах. Была у Евлампии Акиловны еще сестра – Александра Акиловна, она была замужем, и ее в Соломенках в их приезд тоже не было.
Тому подтверждение – ее рассказ о брате матери. Мамин брат Дмитрий служил офицером в царское время, а позже – в Красной армии. Он приезжал однажды к ним в Красноярск в гости (судя по выписке из метрической книги, это было в сентябре 1920 года). Он был с таким же твердым характером, что и у Евлампии Акиловны.
Перед войной в 1939 году Надежда Алексеевна побывала на курорте в Крыму. На обратном пути домой она заезжала в город Воронеж повидаться с двоюродной сестрой Тоней. Там вновь встретилась с ее отцом, дядей Дмитрием Акиловичем и ее мамой Глашей. Перед Великой Отечественной войной Дмитрий Акилович работал инженером в каком-то Воронежском научно-исследовательском институте. Одна из дочерей – Тоня – была замужем, имела двух детей. Сама двоюродная сестра Нади Тоня работала в библиотеке Воронежского мединститута, а муж – ассистентом в этом же вузе. Двое детей, дочь и сын Тони, ходили в детский садик. Жили они недалеко от железнодорожной станции г. Воронежа, рядом с корпусами мединститута.
Дмитрий Акилович и семья его дочери в 1939 году настойчиво предлагали Надежде Алексеевне с родителями переехать на постоянное жительство в г. Воронеж. Надежда Алексеевна даже сходила в медсанчасть железной дороги, встретилась с главным врачом. Он предложил ей место работы акушера-гинеколога. Даже сказал, что больница окажет ей помощь по бесплатной доставке в вагоне их имущества из Красноярска в Воронеж. Надежда Алексеевна дала предварительное согласие. Пообещав, что через год у нее будет отпуск и она приедет уже решать конкретно вопросы о переезде. Обещали ей как врачу предоставить квартиру в г. Воронеже. С переездом дело затянулось до 1941 года. В 1941 году Бранчевские окончательно приняли решение переезжать на постоянное житие в г. Воронеж. Отпуск Н. А. Бранчевской должен был быть в августе 1941 г., а 22 июня сего года началась война, которая разрушила все планы о переезде семьи.
После войны Евлампия Акиловна, вспоминая об их намерении переехать в Воронеж, сказала: «Надя, судьба нас сберегла, чудо произошло, что мы в 1940 году не переехали в Воронеж. Сестра, муж, дети погибли, и мы бы погибли». Дмитрий Акилович погиб на западном фронте в Великую Отечественную войну.
Однажды, еще до войны, в Красноярск приехала родная племянница Раиса, дочь Александры Акиловны (родной сестры Евлампии Акиловны) с грудным ребенком на руках. Она его родила в пути – в поезде, пока добиралась до Красноярска, до своей тетки. Приехала в Сибирь, чтобы сокрыть сей плотский грех, поскольку понесла (забеременела) в девках. Беда случилась с ее сестрой Саней (так по-домашнему ее называли), а значит, это беда и Евлампии Акиловны.
Приехав в Сибирь, племянница с ребенком жила у Бранчевских. Они ее приняли и как могли помогали. Сибирь ей не понравилась, и жить она здесь не захотела. Ехать домой с ребенком тоже не могла. Однажды Надя пришла со школы домой, а ребенка и сестры Раисы нет. Из рассказа матери она узнала, что ребенка племянница сдала в детский приют, а сама села в поезд и уехала домой. Ребенок родился недоношенным, слабым. Без опеки матери, грудного вскармливания в те годы жизнь его в приюте была предрешена. Так оно и произошло, он вскоре умер. В Красноярске племянницу Раису приняли как родную, вспоминает Надежда Алексеевна, несмотря на то, что было сложное и трудное время. Когда царила безработица, голод, было время кризиса – финансового, экономического и политического. Власть советская не только не могла обеспечить жителей мануфактурой, одеждой, но часто сама обращалась к ним за помощью, постоянно объявляя о сборе нижнего белья для больных городских больниц и госпиталей (Л. П. Бердников, 2013).
Евлампия Акиловна племянницу успела обшить, одеть и обуть. Однако ничего она не ценила, и ничто ее не могло вотрезвить. Больше она к ним не приезжала.
Судьба Раисы так и не сложилась. Она дважды выходила замуж, и оба раза у нее семейная жизнь не состоялась. После Великой Отечественной войны с нею всякая связь и вовсе оборвалась, как и с семьей Тони, погибшей в войну.
У брата Евлампии Акиловны Дмитрия было две дочери, Тоня и Агния. Жила дочь Тоня в Воронеже, а Агния – в Москве. С Агнией семья Бранчевских переписывалась, общалась с 1946 по 1955 год. У нее был муж и сын. Надежда Алексеевна после войны работала в Красноярском управлении ГВФ, часто бывала в Москве, заходила к сестре и даже периодически останавливалась у нее в доме. Они ушли из жизни в 50-е годы. С сыном какое-то время Надежда Алексеевна переписывалась. В Москве она была последний раз в 1955 году.
1958 г. Последний ледоход на Енисее. Такой лед нарезали и продавали возами населению для заполнения ледникового сусека амбара для хранения продуктов
Механик, на выход!
Алексей Петрович любил свою профессию и отдавался ей до самоотречения. Он всегда должен был быть готов и днем и ночью к выходу в рейс. Телефонной связи у машинистов тогда не было. Хотя в Красноярске телеграфная связь была с 1892 года, а телефонная с 1913 года. Новшество данное появилось в бытность городского головы г. Красноярска Н. А. Переплетчикова. Установка ее была дорогостоящим делом, и поначалу проводили телефонную связь между участками полиции, тюрьмой, пожарной командой и главнейшими административными учреждениями города, в дома купцов Кузнецова, Щеголева, Савельева и других состоятельных людей. Купец Н. Г. Гадалов телефонную связь как и электричество провел в 80-х годах XIX века. К 1917 году в Красноярске всего было 350 абонентов телефонной связи. Для оповещения же на железной дороге паровозных бригад был рассыльный, который приходил и стучал в окно железнодорожника. Не заходя в дом, под окном он громко кричал: «Механик, на выход!» Так рассыльный доводил распоряжение диспетчера до машиниста и его членов бригады о выходе их в очередной рейс.
Дочь А. П. Бранчевского рассказывала: «Режим работы отца в дореволюционное время и после был ненормированным. Каких-либо графиков работы и отдыха не существовало. Бывало, вернется отец из рейса, покушает и скорее ложится отдыхать, так как нередко в тот же день в два-три или третьем-четвертом часу ночи в окно стучал рассыльный и кричал:
«Механик, на выход!» Вспоминая об отце, Надежда Алексеевна, раздумывая, сказала:
«Почему-то отца всегда рассыльный называл не машинистом, а механиком?» Видимо, первое было звание должности машиниста паровоза, механик паровоза. Позже стали называть их машинистами.
Телефоны появятся на железной дороге и у машинистов, только после Великой Отечественной войны, когда Алексей Петрович уже не будет работать.
В связи с неупорядоченностью режима работы супруга, Евлампия Акиловна заранее заготавливала все продукты Алексею Петровичу в рейс. Загодя готовила ему борщ, кашу, мясо. Холодильников тогда не было. Продукты готовые хранились в погребе амбара, на льду – в леднике. Ранней весной – в апреле погреб вычищали. Затем завозили покупные глыбы льда распиленные. Лед натаскивали в подвал, которым заполняли сусек-ледник, специально сооруженный глубоко в подвале амбара для хранения скоропортящихся продуктов. Лед в подвале держал в летнюю погоду низкую температуру. Наружная крышка погреба была двойная с прокладками, дабы внешняя температура не влияла на температуру, создаваемую с помощью изоляции льда в погребе. Открыв его, нужно было по лестнице спуститься в яму, затем открыть внутреннюю дверь, ведущую в сусек. Готовую пищу расставляли в кастрюлях или чугунах на широких ступеньках лестницы сусека. Подвал в съемной квартире служил двум семьям, поэтому у каждого были свои ступеньки. Бранчевские готовые продукты ставили внизу, на четвертую ступеньку. Их и кушали в завтрак, обед и ужин данного дня, и заполняли судаки отцу, уходящему в рейс. Так наш мудрый народ издавна изобрел своего рода холодильник-ледник. И он существовал в личных усадьбах по 80-е годы прошлого века, хотя уже появились и электрические холодильники.
Евлампия Акиловна при вызове мужа на работу тут же спускалась в погреб, брала с собой его железный сундучок – в кастрюльку (одного из судачка) наливала порцию борща, в другую накладывала каши. Ставила в сундучок одну кастрюльку-судачок на другую. Затем укладывала в третью овощи, а сверху клала хлеб. Все кастрюльки (судаки) были соединены стержнем, скрепляющим их по бокам. Сундучок был зеленого цвета, квадратный, слегка удлиненный, железный, с полукруглой высокой крышкой. Сундучок был внутри поделен на отделы, куда все и составлялось. Под полукруглую высокую крышку сундучка укладывались сверху судаков полотенце, мыло, бритва, а сверху еще укладывалось два-три белоснежных накрахмаленных и отутюженных подворотничка. Отец выделялся своей аккуратностью, и это было у него не показное, а было его сущностью. Нередко, придя с работы, он говорил жене: «Еля, посмотри в сундучке на воротнички, они уже грязные. Постирай их, пожалуйста». Поэтому мама имела до десятка таких белых накрахмаленных подворотничков. «Когда мама собирала папу в рейс, – говорит Надежда Алексеевна, – их она укладывала сверх полотенца, по два, а то и по три белоснежных подворотничка».
Алексей Петрович, когда подъезжал к большим станциям, доставал свежий, чистый подворотничок и одевал фирменную тужурку с пристегнутым белым свежим воротничком, после чего на станции выходил из паровоза. И поэтому всегда выглядел чистым, свежим, опрятным.
После коротких домашних сборов в рейс Алексей Петрович одевался и с сундучком уходил из дома на работу. Пищу, когда нужно было по времени кушать, он в рейсе разогревал в паровозе, и вместе с другими членами бригады на какой-нибудь станции все кушали. Для железнодорожников не существовало выходных и праздничных дней. Отец бывал дома в праздничные дни редко, для них они не существовали. Периодически ему давали день отдыха.
В доме семьи Бранчевских всегда была спокойная, размеренная, степенная жизнь. Громкоголосой в доме была только дочь. Голос у Нади был сильный, сочный и зычный, одним словом – командирским, и оставался таковым до конца ее жизни. Ее ребенка спрашивали:
«Надя, ты почему такая громкоголосая?», а она отвечала: «А я, наверное, потому громкоголосая, что папа с усами», – так парировала она. В войну при разгрузке на фронте санлетучки в тылу санитарного эшелона, доставлявшего регулярно с поля боя раненых, ее зычный, громкий голос был большим помощником в непростом деле, и потому всегда был порядок и никакой лишней суеты. Сохранился он у нее таковым до последних ее лет.
Племянник Евгений Иванович Страшнов из Москвы со слов своей матери Веры Игнатьевны (в девичестве Бранчевской) знал, что его дядя Алексей Петрович Бранчевский по отцовской линии родства жил и трудился в Красноярске машинистом паровоза. Ведал он, и что у него с супругой была единственная дочь Надя. Он пытался найти ее или получить хоть какую-либо информацию о ней, Надежде Алексеевне Бранчевской. Обращался даже на телепередачу «Жди меня». Но так ничего не дождался. Братья Евгений, Виктор и Константин Страшновы (по деду Игнату Баранчевские) усиленно на протяжении уже нескольких лет работали над своим родословным древом.
Поэтому они дружили с Интернетом и работали. Однажды в сей паутине Виктор встретил короткую заметку в газете «Красноярский рабочий» за 2006 год: «О встрече православных врачей в Красноярской медицинской академии с Бранчевской Надеждой Алексеевной». К этому, 2010 году автор книги общалась с Надеждой Алексеевной уже 10 лет. Переехав в Красноярск из Иркутска в 2005 году, стала научным редактором журнала «Сибирское медицинское обозрение».
При вузе было общество православных врачей, которое обратилось ко мне, зная, что занимаюсь сбором материала о Святителе Луке (Войно-Ясенецком), и просили предоставить об этом материал. Я им предложила встречу с женщиной-легендой Красноярска, живым последним очевидцем, врачом, коллегой Н. А. Бранчевской, которая в годы ВОВ работала с профессором, хирургом Валентином Феликсовичем Войно-Ясенецким. После этой встречи и появилась заметка-отклик в газете «Красноярский рабочий», по которой ее племянники Виктор и Евгений Страшновы нашли Н. А. Бранчевскую.
Евгений, племянник Надежды Алексеевны Бранчевской, живущий в Москве, обратился в редакцию газеты «Красноярский рабочий» и получил ее домашний телефон. Однажды в январе 2010 года в час ночи в квартире Надежды Алексеевны раздался телефонный звонок. Как всегда Надежда Алексеевна сказала, подняв трубку: «Вас слушаю!» Вспоминая это первое общение по телефону, Евгений сказал, что его поразил ее голос. А именно громкость и сочность его, четкость речи. Он говорил: «Вдруг неожиданно я услышал командирский голос, громкий и ровный, ясно отчеканенные слова. Хотя я понимал, что говорю со старым человеком». Ведь Надежда Алексеевна была на один год моложе его мамы – Веры Игнатьевны (1909 г. р.), которой уже не было в живых. А здесь голос, его интонация, ясность, зычность тети Нади (1910 г. р.) как-то не вязался с ее возрастом. Его поразила ее громкоголосость и ясность ума. Так состоялись на сотом году жизни общение и встреча Надежды Алексеевны с родственниками огромного рода отца – Баранчевскими. Общение их длилось чуть около трех лет, до ухода ее из жизни.
Вернемся к теме «Механик, на выход». На паровозе трудилась бригада в составе машиниста Алексея Петровича, были еще помощник машиниста и кочегар. В бригаде, как правило, работали одни и те же люди. Все они ходили в специальной черного цвета железнодорожной форме: форменная куртка-китель с двойным рядом блестящих пуговиц, стоячий небольшой воротничок с белым подворотничком, брюки отутюженные, фуражка черного цвета была с лакированным черным козырьком и обязательно до блеска начищенные ботинки или сапоги. Неряшливость в одежде железнодорожника была непозволительна и не допускалась.
Это был своего рода код чести любого сотрудника железных дорог. Как хорошо известно, форма определяет содержание человека.
Были у Алексея Петровича не только рейсовые поездки, а еще были с определенной частотой дежурства по станции, когда он с бригадой стоял под парами в резерве.
Ha станции Красноярск всегда стоял резервный поезд у стен локомотивного депо с полным составом бригады. При этом он стоял под парами, то есть готовность была «0». Резервный поезд стоял на случай срочной замены паровоза в силу возникающих разных причин, будь это на ст. Красноярск или где-то в пути. Эти дни дежурств отца хорошо врезались в память Нади – они из ее страны детства. Она их очень хорошо запомнила, так как они с мамой всегда ходили к отцу, носили ему обед. «В этот день мама специально готовила обед. Она обязательно пекла пироги с капустой или с мясом, или филе с грибами, печенью, или какой-нибудь ягодной начинкой». Приготовив и уложив готовые продукты, Надя с мамой шли к резервному паровозу, неся обед с пылу, с жару отцу и всей бригаде. Для дочери Нади это был праздник. Когда они по перрону подходили к краю железнодорожного полотна, к стоящему в резерве паровозу, отец через окно их видел, выходил и забирал обед. Она традиционно, придя к отцу, просила: «Возьми меня папа на паровоз». Порой, по ее просьбе он разрешал Наде с ним подняться на паровоз. При этом она испытывала гордость за отца, за то все необычное, что она видела в кабине паровоза. А главное – из кабины видела панораму железнодорожных линий вокзала, движущихся пыхтящих и свистящих паровозов. Сердце ее ликовало, и она была счастлива. Когда покушает бригада, то или отец, или кочегар обычно провожали Надю с кастрюльками через железнодорожное полотно до перрона к матери. А однажды отец ей сделал подарок – довез Надю на паровозе до самого вокзала. Это для нее было настоящим восторгом и радостью. Ляпота да и только.
Папа зарабатывал хорошие деньги, и семье было достаточно средств на жизнь. Тогда как кочегар имел троих или четверых детей, а зарплата его была много ниже. Такого достатка в семье кочегара не было. Поэтому, в отличие от Нади, дети его не имели того изобилия игрушек и игр, что были у Нади.
«Алексей Петрович с Евлампией Акиловной воспитывали дочь быть доброй, отзывчивой и всегда делиться с бедными. И нередко, когда она шла с мамой к резервному поезду, где дежурил ее отец, Евлампия Акиловна всегда готовила подарки для многодетной семьи кочегара: или ею сшитое детское ватное стяженное одеялко, или приданое (распашонки, пеленки) для новорожденного ребенка или одну из многочисленных Надиных кукол, упакованную в коробку и перевязанную ленточкой. При этом мама велела дочери самой нести подарок детям кочегара. Подарок мама всегда обвязывала ленточкой. Если ленточка была голубой, значит, этот подарок предназначался малышу-мальчику, а если розовой, то для девочки. Дарение подарков всегда было связано с очередным рождением ребенка в семье кочегара, или с православным праздником, или с днями ангела его детей».
Вспоминает Надежда Алексеевна: «Я это одеяло ватное стяженное (голубое, если родился мальчик, розовое – если девочка) беру в обхват обеими руками или коробку с куклой суну под мышку и несу. С паровоза нас идущих видят и встречают. Выходит и кочегар. Надя ему говорит: «Дядя Вася, подарите маленькому одеялко» или, например: «Подарите Мане куклу». Кочегар всегда скажет: «Спасибо, Надюша!» Так отец и мать с детства учили дочь, что не нужно жадничать, а нужно делиться и быть доброй и милосердной».
Надежда Алексеевна, рассказывая, говорит: «Дядя Вася был малограмотный, но был большим тружеником, честным и порядочным человеком. В те годы труд кочегара был ручной. Он из тендера (емкость с половину паровоза) бросал вручную уголь к топке, а потом в топку. За смену несколько тонн он перебрасывал угля. Котел с водой в результате нагревался, и образующийся пар становился движущей силой паровоза. Труд его был тяжелый, вредный и грязный».
Оставил воспоминания Вениамин Вильский о напряженности труда бригады и кочегара. По окончании войны, будучи старшиной запаса, удостоенного высокого звания Героя Советского Союза, с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» за мужество, отвагу и героизм, проявленный за взятие р. Одера.
Вернувшись в Красноярск, не имея профессии, пошел работать на железную дорогу. Специальных знаний у него не было, и поэтому он стал работать кочегаром паровоза. Вот что он рассказал журналисту О. Бачниной газеты «Городские новости»: «У всей поездной бригады, особенно у кочегара, не было ни одной свободной минуты: стой и постоянно подбрасывай уголь в топку, подкачивай воду, поднимай пары». Так он смог коротко, но ярко охарактеризовать всю насыщенность, напряженность и тягость труда кочегара, о котором мало кто ведал и мог только предполагать.
В таких неблагоприятных условиях хронической, физической, психической усталости, истощенности, высокой запыленности и больших перепадов температуры в кабине машиниста, ненормированности времени труда, в профессионально вредных условиях работали первые машинисты, помощник машиниста и кочегар.
Большинство из них, и в частности Алексей Петрович, имели вредную привычку – курили махорку (самосад), что не прошло бесследно для здоровья. И как мы узнали из характеристики, данной Алексею Петровичу Бранчевскому руководителем ПВРЗ и председателем профкома по запросу следователя железнодорожного II транспортного отделения НКВД в 1938 году, «он вышел на пенсию в 1937 году как инвалид труда». Следовательно, он был не допущен для продолжения работы машиниста движущегося паровоза в возрасте 57 лет. Причина инвалидности – по-видимому, страдал профессиональным заболеванием – силикозом – в сочетании с хроническим обструктивным бронхитом курильщика и легочным сердцем. Надежда Алексеевна, заключая свой рассказ, сказала: «Таких людей как мой отец, его помощник и кочегар, мне думается, нет. Теперь совсем другие люди», – подчеркивая их самоотверженность в труде, ответственность и верность долгу, такое ее мнение.
Евлампия Акиловна была великой хлопотуньей и труженицей. Она соответствовала полностью русской поговорке: «Хорошая хозяюшка, что оладушек в меду, ступит – копейка, переступит – две, а засеменит, так и рублем не покрыть».
Вся жизнь их семьи и ее ритм полностью был подчинен трудовой деятельности главы семьи – Алексея Петровича Бранчевского. Он был уважаемым машинистом пассажирских поездов I класса. Поскольку в дореволюционное время и после, по 1935 год, никаких графиков вождения поездов для машинистов не было, ему нужно было всегда быть готовым выйти в очередной рейс. Поэтому всегда должно было быть все готово: и пища для отца, и сменная одежда, так как в любой час, в любое время суток он мог быть вызван на службу. Евлампия Акиловна сама управлялась со всем семейным их хозяйством. Никаких приходящих домработниц у них никогда не было, хотя в дореволюционное время это было принятым явлением и обыденным, иметь в доме содержанку, девочку-подростка или няню взрослую. Но Евлампия Акиловна бережно и с уважением относилась к супругу, к дочери, к семье, к копейке, которую он зарабатывал. Стояла на страже их здоровья и благополучия, беря всю ответственность на себя по ведению домашних дел и не доверяя никому. И была
тому причина.
Горький опыт
Был у нее горький опыт работы с наемной няней. Наде был годик с небольшим, то есть она еще очень была мала. Евлампие Акиловне, чтобы сходить на рынок и в магазины, нужно было с кем-то оставлять ребенка. Вот они с мужем, посовещавшись, и наняли прислугу – девочку-подростка. Как-то оставив Надю полуторагодовалую с няней, Евлампия Акиловна ушла по делам. Няня решила занять ребенка, она достала коробочку с пуговицами и дала их для ее забавы. При этом за ребенком не следила. А ребенок притих и занялся тем, что наглотался этих пуговиц. Затем няня пришла, собрала оставшиеся пуговицы и убрала их на место. Прошли сутки-вторые – у ребенка нет стула. Ребенок плачет, за животик хватается. Пошли третьи сутки – стула нет. Ребенок мучается и все непрестанно плачет. А была Пасха – Праздник праздников. Евлампия Акиловна вызвала извозчика и повезла Надю к врачу.
Звонит в дверь квартиры первого врача. Выходит слуга и говорит: «У барина гости, праздник, вызывать его не велел, поэтому не смею его беспокоить». Поехала она ко второму, третьему врачу, а ответ от слуг все один и тот же. Приехали, наконец, к последнему военному врачу. Зашли в прихожую. Слышен гомон за праздничным столом, музыка, как было и в предыдущих домах. Вышел слуга и сказал: «Барин с гостями, занят». Евлампия Акиловна от отчаяния не сдержалась и от безысходности заплакала. Тогда слуга успокаивающе говорит:
«Подождите, госпожа, пойду сообщу барину». Выходит врач и решает поехать для осмотра ребенка в гарнизонный госпиталь. Врач осмотрел Надю, дал совет Евлампии Акиловне как вызвать опорожнение кишечника (добиться стула). Ни мать, ни врач не ведали, что ребенок пуговиц наглотался. Евлампия Акиловна приехала домой, выполнила рекомендации врача, а через некоторое время Надя опорожнилась пуговицами, и не раз. И каково же было родительское удивление и ужас! Урок был дан навсегда. Так, Евлампия Акиловна больше ни нянь, ни других помощниц в дом не нанимала.
Будни дома
Утром Евлампия Акиловна вставала рано. Надо плиту и русскую печь затопить, тесто замесить. Пока тесто подходит, она завтрак и обед готовит. Варила отцу борщ или щи, на завтрак каши. Любили они все варенец, поэтому часто она кипятила молоко. Охладив его, заквашивала и по готовности на холод ставила. Готовила котлеты или тушила мясо или его жарила. Регулярно, два раза в неделю, она выпекала в русской печи хлеб, пироги, плюшки, булки и другое.
Алексей Петрович любил черный ржаной хлеб. Пекла она за один раз по шесть булок, один раз выпекла ржаной, а в другой – пшеничный хлеб. Растапливалась русская печь так, чтобы она была готова ко времени, когда тесто раза три подойдет (поднимется), тогда она его выкатывала, хорошо его промешивала. На лопату клалась поднявшаяся круглая лепешка теста – булка – и сажалась с помощью ее на выметенный под печи. Выпекались всегда и обязательно маленькие булки хлеба, состряпанные дочерью Надей. Печка закрывалась заслонкой. По три булки хлеба садили сразу в печь и Надину – четвертую. По испечению хлеба дом наполнялся духмяным, пьянящим хлебным благодатным ароматом, ни с чем не сравнимым. Запах выпеченного хлеба и русских пирогов – это нечто! К такому дому подходишь, от него запах исходит от ароматов свежевыпеченного хлеба. К сожалению, вместе с ушедшей русской печью утрачены благодатные ароматы дома. Дом становится уютным, располагающим к радости, миру. Все почему-то становятся спокойными и степенными. От счастья бытия голова кружилась. Поэтому всегда в такой дом хотелось войти. Тем паче, что в Сибири хозяева радушные, милостивые. Примут с добродушием как званных, так и незваных гостей, напоят, накормят, душевной беседой согреют.
Когда печь освободят от хлебов, следом нередко выпекали из кислого теста калачи на поду. Или из сдобного теста плюшки, ватрушки, шаньги и сушки на жестяных листах, сделанных Алексеем Петровичем. А какая свежая выпечка душистая, ароматная да вкусная, если еще ее с холодным молочком покушать, а еще вкуснее с варенцом или ряженкой из ледничка. Евлампия Акиловна умела и мастерски готовила из молока, купленного на базаре, варенец и ряженку.
Затем в русскую печь ставили борщ, прежде на плите сваренный, он томился в остывающей русской печи, овощи разваривались, особенно картофель, в результате происходила их дисперсия. Бульон такого борща по вкусовым качествам и аромату ни с чем не сравним. Оттого он и вкусный, настоявшийся борщ. Его не получишь теперь на электрической или газовой плите. Пища в остывающей русской печи упаривалась и настаивалась. После чего хозяюшка несла борщ или щи и ставила его в ледник (подвал) или подполье, что зависело от времени года.
Было правилом подавать борщ только на вторые сутки после приготовления, дабы он настоялся. Если отец был в рейсе, они с Надей завтракали одни. Кушали хлеб, кашу, молоко или творог или что-то другое. Будни семьи были разные. Вот что свидетельствует Надежда Алексеевна: «Зависел их устрой от того, папа дома или он в поездке. Если вернется из рейса утром, то Евлампия Акиловна готовила ему в 5 утра завтрак или в 12 часов дня – обед. Нужно было заранее воды ему нагреть, налить в рукомойник, чтобы он мог помыться.
Пришел отец с рейса, он сразу раздевался. Наливалась в рукомойник Евлампией Акиловной теплая вода, или наливалась в таз. Он умывался и переодевался в чистую одежду. Мать ставила на стол вскипяченный самовар, который готовился заранее, ко времени возвращения отца. Поэтому до его прихода растапливалась плита печи и разогревалась пища, кипятился самовар. Было счастьем садиться вместе с отцом обедать», – говорит Надежда Алексеевна.
Питание семьи было хорошим. В скоромные дни на обед были мясные борщ или щи, супы или пельмешки. На второе подавались котлеты мясные, или голубцы, или рыба, или молочные продукты. Колбаса, сыр, квашенные и свежие овощи, а на третье – домашняя выпечка, сахар, конфеты, покупные кондитерские изделия, хороший чай, кофе, фрукты.
В говение, в постные дни исключались мясные, рыбные, молочные продукты, яйца. За всем стоял повседневный труд Евлампии Акиловны.
Пообедав, Алексей Петрович шел в спальню и ложился спать. Он должен был быть всегда выспавшимся, отдохнувшим, готовым вновь к выходу в рейс. Со слов Надежды Алексеевны: «Евлампия Акиловна все делала так, чтобы сберечь здоровье папы. Потому что он был «свет в окне» – единственный их кормилец, а главное – она его любила, уважала и почитала».
Папа просыпался, вставал. Если он не спешил на работу и посыльный его не вызвал, летом он занимался любимым делом. Он любил с металлом работать, делать листы для выпечки, кастрюли, тазы, ведра, ванны, формы для куличей, кровати и многое-многое другое. Он это делал не только для своей семьи, а и друзьям по их просьбе. Во дворе их собственной усадьбы был амбар, там у него был верстак – его рабочее место. Все, что ему требовалось из инструментов для его плотницких, слесарных, жестяных работ, у него было. Если не с металлом работал, то что-то в амбаре он всегда мастерил. Поскольку я была девочка, то меня его дела особо не привлекали, и поэтому они меня не интересовали. Отсюда мало что могу рассказать о его рукотворчестве. Он трудился в амбаре до тех пор, пока его не позовет мама. Другое дело – мама, ее все дела меня касались напрямую. Обрывала деятельность отца мама. Обычно она выходила на крыльцо двора и говорила: «Алеша, нужно обедать».
В амбаре у отца кушетка, он летом любил там отдыхать, поспать после смены.
В будничные дни они кушали обыденную пищу. Утром это была какая-нибудь каша, в обед – борщ или щи. Папа любил мясные блюда, мама тоже. Она любила готовить. Зимой дочь с мамой лепили пельмени. Потом их на чистых листах морозили, складывали в специальные белые мешочки и хранили на морозе, в холодном чулане сеней. Для этого мама готовила для пельменей фарш – говядину наполовину со свининой и с лучком. Нередко мама стряпала блинчики и начиняла их мясом. При монархическом строе в семье машиниста почти всегда в скоромные (вне поста) дни был испечен в русской печи окорок. Подавался он как закуска. Готовила окорок Евлампия Акиловна сама. Солила его. Начиняла чесноком. Затем окорок в тесте запекала в русской печи. Окорки готовили и из свинины, и телятины. Вспоминает Надежда Алексеевна детство, когда из печи доставался окорок. Корку теста разламывали и папа говорил: «Ой как вкусно пахнет».
Вечером на ужин мама подавала молоко и кашу.
Дома в летнюю жару готовила Евлампия Акиловна свой ядреный квас и кисломолочные – варенец и ряженку, которые хранили в теплое время года в сусеке амбара, на льду, а в холодное – в подполье, на ступеньках. Все было необычайно вкусно и прекрасно утоляло жажду. Готовила она и кисели, и компоты. При готовке обеда Евлампия Акиловна заботилась и об еде, которую нужно было приготовить Алексею Петровичу в рейс.
Если отец уходил в рейс, то все было подчинено сбору его в рейс. Доставалась его снедь в судаках с ледника и укладывалась в сундучок.
Алексей Петрович все проверял, просматривал. Мама подавала отцу фирменную тужурку с подстегнутым свежим белым воротничком. Папа одевался и говорил: «Я пошел». Мама всегда напуствовала его словами: «С Богом!»
Алексей Петрович повернется к двери, еще рукой помашет и не оглядывась уходит.
После ухода мужа Евлампия Акиловна в доме убиралась, мыла посуду со стола. Потом посуда вытиралась насухо и ставилась в посудный шкаф. У Евлампии Акиловны было правило: все делать своевременно, не лениться и все сразу же ставить по своим местам. Если отец был дома и после работы, то сундучок отца тоже мылся, протирался. Надя, как ниточка за иголочкой, во всем участвовала по мере своих сил, с мамой копошилась. Делала все, что мама ей велела, несмотря на то, что дочь Надя еще была мала, ей было всего-то 5–7 лет.
Затем, после обеда и уборки стола, Евлампия Акиловна из печи вытаскивала борщ, кашу, накладывала пищу в судачки-кастрюльки. Потом ставила судачок один на другой и несла в теплое время года их в ледник амбара, где их ставила на ступеньки ледника. Ледником пользовались до сентября месяца. Зимой Евлампия Акиловна готовую пищу опускала в подпол дома. Таким образом, готовый обед для очередной поездки в рейс сохранялся для Алексея Петровича. Убирали в ледник амбара и чугунок с оставшимся борщом, и чугунок с кашей, и готовый варенец.
В отсутствие отца мама по дому была занята с утра и до ночи. Духа праздности, уныния в доме никогда не было. Она сама стирала, убиралась, готовила пищу. Занималась летом и осенью заготовкой варенья. Папа любил чай с вареньем. Поэтому вареньем запасались основательно. Варила их мама из всех ягод, произрастающих в Сибири.
Много чего мариновала, например, рыбу, на зиму – грибы и овощи. Солила грибы: грузди, рыжики. Занималась засолкой на зиму: капусты, огурцов, помидоров. Все это на сохранение стаскивала в ледник. Осенью на зиму на базаре закупались мешками овощи: картофель, а также морковь, свекла. В меньшем количестве приобретались брюква, репа, редька. Папа готовил с лета подполье. Он очищал, выметал все сусеки подполья еще по весне. Летом открывали поддувало подполья дома. К зиме поддувала закрывались. Мама с папой, если он не в рейсе, закупали на базаре овощи. Позже глубокой осенью закупали белокачанную капусту, и извочик ее доставлял в их дом. Мама капусту шинковала и солила с морковью, тмином, любила солить часть капусты с брусникой. Хранили капусту в доме три дня ее для квашения, а потом сносили в амбар. Там же хранили соленые огурцы в кадушках, в полукадушечках – помидоры, маринады и соленые грибы в небольших деревянных полукадушечках. Закупались их семьей ведрами брусника, клюква, хранили в кадушечках. Потом из них пекли сибирские пироги. Закупалась черника для приготовления варенья.
Раз, а то и два раза в неделю она стиркой занималась, потом глажением белья.
Если у мамы было свободное время, что чаще это было в зимнюю пору, тогда она много чего шила. Она была хорошим портным. Перед шитьем Евлампия Акиловна с дочерью шла в магазин, выбирала и закупала необходимую ткань. Например: «Папе нужно сшить рубашку. Закупали сатин».
Папа вернется из рейса, а она ему после его умывания подаст ею сшитую новую рубашку и скажет: «Алеша, вот тебе рубашка». Папа подойдет и обязательно ей в унисон произнесет: «Еля, спасибо».
Утром мама уделяла дочери внимание. Разбудит. Побудит ее умыться. Обязательно расчешет ей волосы. Заплетет косы и вплетет ленты атласные яркие и завяжет банты. Ленты использовали в будни атласно-черные или коричневые, а в воскресенье и праздничные дни – белые. Надя всегда была достойно одета. Этим ей прививался вкус.
Летом пищу готовили на примусах. Чтобы они горели, периодически нужно было его накачивать керосином. Надежда Алексеевна говорит: «В первой половине прошлого века знать не знали и не ведали об электрических или газовых печках, механических стиральных машинах». Мама Надежды Алексеевны ушла из жизни в 1955 году, так и не познакомилась с этой инновационной техникой – стиральной машинкой, – творениями прошлого века. Прожила она жизнь без центрального отопления, центрального водоснабжения. Было печное отопление. Имелась только водоколонка на улице. Туалет был тоже на улице. Вместо канализации была помойная яма, которую по весне нужно было выгребать и вывозить ее содержимое за город. Для этого нанимали специально этим занимающихся людей (ассенизаторов).
Освещение в домах обеспечивали керосиновые лампы.
Была нужна для жизни семьи Бранчевских вода, и в немалом количестве. На протяжении 25 лет, с 1895 года, в городской думе Красноярска велись разговоры об устройстве водопровода и электричества. Принимались всевозможные решения, слушались доклады, проекты, составлялись сметы, а дело оставалось на мертвой точке. С приходом городского головы Павла Степановича Смирнова мечты горожан начали сбываться. На проведение водопровода и электричества городу нужны были немалые средства – 733 тысячи рублей. Таких средств у города не было. Решили обратиться за помощью в столицу. Ответ пришел оперативно. Министерство финансов разрешило Красноярску выпустить облигации местного займа на сумму 600 тысяч рублей. Спрос на них превзошел все ожидания. Недостающую сумму в 150 тысяч рублей П. С. Смирнов взял в виде ссуды сроком на 5 лет под 6,5 % годовых. Работа закипела. К началу 1914 года в Красноярске были установлены водоводные трассы и водопроводные колонки. Такая колонка с будкой стояла недалеко от дома Бранчевских, в которой была водокачка. Там всегда сидела дежурная. Бывало, вы подходите к водоколонке, к отверстию в окошечке с выдвигаемым пеналом, ложите денежку. Вам дежурная отпускает в ведра воду. Носили воду руками по два ведра. Коромыслом Евлампия Акиловна, а позже и Надежда Алексеевна никогда воду не носили. Позже Алексей Петрович смастерит тележку на четырех колесиках. Сварит бак из жести литров на тридцать, и стали они доставлять в дом воду в баке на тележке. Это делал, как правило, Алексей Петрович между рейсами. До 1914 года воду в Красноярске привозили водовозы с р. Енисея в бочках по 10 копеек за 100 ведер (Л. П. Бердников, 1995 г.).
Отопление было печное, поэтому по осени закупали дрова на Новобазарной площади на рынке, что был за кафедральным собором, ближе к Всехсвятскому храму. Сенной, скотский и дровяной базар был на месте теперешнего сквера им. В. И. Сурикова. Кстати, сквер сей в 60-е годы, как и два сквера на площади Революции (около краевой библиотеки и здания управления железной дороги) создало в 50-е годы садовое хозяйство г. Красноярска, главным инженером, а позже его руководителем, трудился В. М. Баруткин, внук последнего головы города – Степана Ивановича Потылицина (умершего в 1916 году). Внуку его, Васе Баруткину, в 15-летнем возрасте выполнил операцию – ампутацию нижней конечности – и тем спас жизнь профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий (в 1940 г.), вырвав его, в полном смысле слов, из когтей смерти.
Освещение в доме было за счет керосиновых ламп. Керосин закупали. Мама с Надей регулярно ходили на рынок. Для закупки молочных продуктов, молока, сливочного масла, творога, сметаны, а когда-то – за керосином. Продуктовый рынок располагался тоже на Новобазарной площади, но уже в южной ее части между городским парком и Богородице-Рождественским собором (ныне площадь Революции).
Часто в будни Надя с мамой, вернувшись домой, растапливали печь и готовили обед и ужин. Зимой печь топили обычно два раза в день. Печь была большая. Стояла она посредине четырех жилых помещений, которые она и отапливала. Одна сторона печи с плитой и русской печью была углом, то есть двумя сторонами, обращена на кухню, в углу за ней был катух (угол), где стояла вся кухонная утварь. Левая стена печи выходила частично на кухню и в спальню, третья – в гостиную. Правый бок (четвертый) печи обогревал прихожую. Вечером после ужина Евлампия Акиловна, если была не занята домашними делами, то она нередко садилась шить или вязать. Отец, сразу как они поженились, ей купил отличную ножную машинку немецкой фирмы «Зингер». Евлампия Акиловна умела шить все, что требовалось из одежды для всех членов семьи. Шила она белье нижнее отцу, нательные рубашки, кальсоны, а также себе и Наде.
Женское белье украшалось ею прошвой – кружевами, ею же связанными крючком или покупными. Шила она отцу рубашки-косоворотки, брюки. Евлампия Акиловна шила и крупные вещи – тужурки, пальто, шубейки, куртки, Наде пальто зимнее и весеннее, фуфайки ватные и теплые, стеженные ватные брюки отцу и многое-многое другое. При этом шила она добротные и красивые вещи – это платья, юбки зимние, летние, всевозможные кофточки себе и Наде, используя фасоны из журналов мод, которые покупали в магазине Гадалова. Вспоминает Надежда Алексеевна: «Бывало, выберет мама фасон и ткань, ей тут же в магазине Гадалова раскрой сделают. А дома тогда уже мама сама вещь и сошьет. Жили они в достатке, поэтому выходные и праздничные носильные вещи шили в портновской мастерской магазина Гадалова. Сама мама изготовляла полотенца, наволочки с кружевами вязанными, простыни, подзорники с кружевами, рушники с кружевами и многое-многое другое.
Евлампия Акиловна много вязала. Ею вязались шерстяные безрукавки, кофты, свитера, варежки, шапочки, носки, перчатки. Когда Надя училась в университете, все вязанные вещи – кофты, варежки, носки – были связаны ее мамой, что можно видеть на фотографиях в альбоме ТГУ. Связанные были ею и скатерти для стола гостиной. Связала она скатерть – филенку, которая стелилась поверх однотонной скатерти – из зеленого атласа. Вязала она крючком и спицами. Всевозможные по размерам и форме были вязанные ею салфетки и дорожки, а также для наволочек прошвы, а для простыней – подзорники кружевные, как и на ставины – боковины кроватей. Наволочки на подушку одевались по две: одна однотонная из атласа, зеленого или голубого цвета, а сверху надевалась белая наволочка с прошвой в верхней трети ее. Любила Евлампия Акиловна зеленый и голубой цвета. Были в дому у них зеленая атласная скатерть с кружевной филенкой поверху, украшали диван и кресла в такие же по цвету чехлы – зеленые атласные. Теневые шторы на окнах, драпированные занавески на дверях в спальной и гостиной были тоже в тон – зеленые. Сквозь прошву наволочек просвечивал также зеленый атлас.
«Вязала она прошву к полотенцам, обвязывала носовые женские платочки. Теперь уже и не упомнишь, что она еще вязала», – говорит Надежда Алексеевна. «Мама не вышивала, но дочь учила вышивать».
Надежду Алексеевну она научила много чего вязать. Спицами вязала мама, а позже и дочь вязала варежки, перчатки, носки. За все, за что Евлампия Акиловна бралась, всегда доводила до завершения. Была во всем аккуратная. Шила и вязала она хорошие и красивые вещи. В конце недели в доме проводилась генеральная уборка, а среди недели протиралась пыль и полы, особенно часто на кухне. На кухне каждый день – стряпня или стирка завершались помывкой полов, как говаривала Евлампия Акиловна, «она их подтерла».
Когда начиналась уборка, Евлампия Акиловна опрыскивала большие деревца-цветы фикуса и рододендрона, которые росли в кадках и стояли в передних углах горницы. Снимались и другие цветы с подоконников и тоже обрызгивались и поливались. Надя с измальства была, что обезьянка. Все действия мамы повторяла. Она всегда хотела делать все то, что делала ее мама. Надины дела всячески поощрялись родителями.
«Такая спокойная, размеренная жизнь продолжалась до переворота. После свержения монархии и буржуазно-демократической власти не жизнь стала, а сплошная анархия. Революция все перевернула с ног на голову, шиворот навыворот поставила», – говорит Надежда Алексеевна. Однако у нас дома и после переворота, и в советское время остались те же уважительные, спокойные, ровные отношения. По-прежнему жили без ругани, криков, даже в эти страшные годы. Не стало базаров! Не стало ни старых, ни новых магазинов. Ни тебе товаров, ни продуктов. Главное – в Красноярске не было никакой власти. Настали тяжелые лихие годы. Все остановилось. Если и была власть, то ее деяний не было заметно, кроме расстрелов. Не работали не только магазины, а и школы, гимназии и семинария. Большевики как только пришли к власти все образовательные учреждения позакрывали и национализировали! Закрывались даже больницы. Поэтому преумножились заботы и скорби у родителей, и при этом на много порядков. Отец, уходя в рейс, переживал, оставляя жену и дочь, – за их жизнь, за их честь. Особенно когда стояли у них в доме на постое представители войск Антанты. А Евлампия Акиловна переживала за мужа-кормильца и за дочь, ее образование, так как все учебные заведения позакрывали.
Мой дом
В 1924 году, когда национализировали у домовладельцев доходные дома, Алексей Петрович с супругой купили полдома недалеко от вокзала Красноярска. Это был добротный дом с высоким потолком, большими окнами. Купили они половину дома с верандой и парадным крыльцом. Был у них свой амбар и двор.
Вход в квартиру был с улицы Овсянникова (теперь Профсоюзов). Войдя с парадного крыльца, попадали на открытую незастекленную веранду, которая была вдоль поперечной стены дома. В конце веранда завершалась крытыми сенями с чуланом. Из сеней и был вход в квартиру. Войдя в дом, пришедший человек попадал на кухню. Ее помещение было приличным, и она совмещалась со столовой. Из кухни вы попадали в прихожую, из которой открывалась двустворчатая дверь в горницу. Из горницы по левой стене, недалеко от печи, была дверь в родительскую спальню. Окна выходили из гостиной и спальни на ул. Овсянникова. А окно из прихожей смотрело на веранду, а из кухни – во двор дома.
Дом Бранчевских стоял там, где теперь у театра музыкальной комедии стоит монумент – растительно-проволочный красавец петух.
До купли половины дома жили они в съемных квартирах. В начале молодожены Алексей и Еля жили в Николаевской слободе. После рождения дочери они стали снимать квартиру (половину дома в городе у вокзала Красноярского, напротив казарм солдатских и храма Александра Невского). Теперь на том месте стоит бассейн железнодорожников. С национализацией частной собственности, и в том числе доходных домов, это Алексея Петровича побудило купить себе квартиру.
Расположение комнат в купленной квартире на Овсянникова было идентично съемной. Только в съемной вход в дом с веранды был в прихожую, а не на кухню. И кухня была в съемной маленькая.
Святая святых на Руси была горница (гостиная, зал). Обычно горница наряжалась самым-самым добротным, красивым и дорогим для души и сердца. В нее, как правило, захаживали редко, сохраняя ее нетронутость и благолепие.
В доме Бранчевских зал горницы был тоже одним из святых мест. В переднем углу, что на восток, был встроен ближе к потолку Алексеем Петровичем деревянный отполированный угольник, на котором стояли старинные в окладе иконы Казанской Божией Матери (из рода Бубенцовых), переходящие из поколения в поколение, которой когда-то благословляла матушка (бабушка Ели) при венчании ее мамы. Вторая икона была Спаса Нерукотворенного, ею благословила Алексея Петровича на семейную жизнь его мать Евдокия Бранчевская.
Во всю комнату-горницу лежал на полу ковер шерстяной, приобретенный родителями в Красноярске в 1909 году, размер 2,5×3 метра. В комнате стоял итальянский мебельный гарнитур из красного дерева, купленный в Красноярске в 1908 году. Между окнами на уличной основной стене стоял мягкий диван, посередине комнаты стоял круглый небольшой стол, а вокруг него – необычной формы кресла-сиденье, острым углом вперед выступающие. Вся мебель была покрыта чехлами и скатертью из зеленого атласа. Поверх последней застилалась вязаная филончатая ажурная скатерть. В правом углу, сразу при входе в горницу находилась железная кровать дочери. Над нею висел небольшой ковер.
Выше ковра висел восточный пейзаж в рамке под стеклом, привезенный отцом из Маньчжурии – это был «Пейзаж моря с лодками». Над диваном висела большая рама, застекленная, с фотографиями в основном отца и его родных, которые были разных размеров.
Сундук стоял у левой стены, разделяющей спальню от зала. Он был кован в шахматном порядке полосками из железа.
В спальне по углам с обеих сторон у окна стояли кровати родителей. Они были железные, а ставины их с медными прутьями в боковинах с четырьмя медными шарами на каждой. Сделал их сам Алексей Петрович. Кровати заправлялись традиционно: поверх стеженных ватных одеял застилалась простыня с зубчатыми самовязанными подзорами кружевными. Сверху покрывались кровати белыми или голубыми пикейными одеялами (теперь называют покрывалами). Кровать застилалась так, чтобы из-под покрывала выступали подзоры. Ставины (боковины) кроватей завешивались изнутри белыми занавесями с кружевными прошвами. Украшались кровати поставленными, взбитыми одна на другую большими подушками с одной и другой стороны ее. На обычную носильную наволочку надевалась другая, с кружевными прошвами. Под прошвы наволочки укладывался атласный плат, зеленый или красный. Это украшало кровать, делало ее нарядной, торжественной. Вдоль стены в спальне, в сторону от печи (в противоположную от окна) стоял комод с бельем, постельным и носильным. Где могли лежать и приобретенные ткани, документы и другое.
Буфет, стол и мягкая мебель, диван с четырьмя креслами по 2013 год служили Надежде Алексеевне. Было старинное зеркало из черного дерева с короной, в последнее было вделано маленькое зеркало с выточенными фигурками-башенками. В хрущевскую квартиру на правобережье не перевезла Надежда Алексеевна кровати родителей. Она их даровала кому-то из знакомых.
Прихожая. Из кухни был вход в эту комнату. В ней справа стояла кушетка, полностью выточенная и искуссно обитая зеленой драповой тканью. Сделал ее лично Алексей Петрович, на которой любил отдыхать. На 102-м году своей жизни Надежда Алексеевна продала за сто тысяч рублей краевому музею старинный дореволюционный гарнитур мягкой мебели из красного дерева: диван, круглый столик с четырьмя креслами и два ковра. А по смерти завещала передать еще и буфет.
В прихожей на ул. Профсоюзов стоял буфет из итальянского мебельного гарнитура и там же швейная машинка немецкой фирмы «Зингер».
Достопримечательностью дома был большой длинный – до двух метров – деревянный старинный кованый сундук. Он был нужен для хранения сезонной одежды. В него на лето укладывали зимние и осенние пальто Алексея Петровича и Евлампии Акиловны. Верх ние одежды укладывались аккуратно во всю длину, как они есть. Ничто не сгибалось и не сворачивалось. Зимнее пальто отца было из сукна черного, качественного и добротного с каракулевым воротником. Мамино зимнее пальто в длину до пола было из черного качественного дорогого бархата с большим каракулевым черным воротником. Надино пальто было из белого плюша, которое туда же помещали родители с ее муфтой. Шляпы зимние: папина каракулевая и мамина плюшевая, обрамленная каракулем, укладывались каждая в коробку, а затем в сундук. У мамы было по три шляпы: весенние и осенние, две из которых со страусиновыми перьями (розовым и черным). Все это хранилось в этом сказочном для девочки Нади сундуке. Много позднее, уже в 70-х годах, Надежда Алексеева шляпы со страусиновыми перьями дарует драматическому театру им. А. С. Пушкина, поклонницей которого была многие годы (с 1947 по 1970 г.).
Кухня – царство Евлампии Акиловны
Кухня – это было царство Евлампии Акиловны. Она была просторной, светлой, ее одно большое широкое окно выходило во двор, а другое – на веранду. Главной ее составляющей была русская печь с плитой. В стене дома под дворовым окном отец сделал шкаф-холодильник, где хранились скоропортящиеся продукты ближайших дней употребления. В построенных хрущевских домах в 50-е и 60-е годы, оказывается, применяли давно известные в стене подоконные холодильники. На кухне было три стола – стол-шкаф, стол для разделки продуктов перед их закладкой и прибитый подвесной к стене – для расширения полезной площади для работы.
Был еще третий большой стол – обеденный – с шестью венскими стульями, который стоял в совмещенной с кухней столовой. На кухне было два окна, за счет которых освещалась веранда. За столом обеденным завтракала, обедала и ужинала семья Бранчевских, за ним же в праздничные дни и гостей встречали. Иконы висели в восточном углу каждой комнаты, перед которыми с потолка свисала лампадка, прикрепленная отцом на железных штырях к потолку.
В кухне на стене против печи, над шкафом-столом, висел посудный шкаф. Между печкой и дворовой стеной, за печкой, был котух (клеть), где стояла вся кухонная утварь: деревянная лопата для посыпания муки и посадки на под печи хлебных булок, рогач для выемки чугунков, горшков глиняных, помело из пихты для подметания пода печи после истопки ее и выгребания углей, кочерга для сгребания горящих дров, углей или разгребания их по поду печи, больше десятка разных размеров листов железных для выпечки сдобы, плюшек, шанешек, пирогов. Было до 5–7 высоких железных куличниц для выпечки пасхальных куличей. Куличницы были разных размеров: одни высокие и неширокие, а другие были пониже и, соответственно, были пошире. Листы для выпечки стряпни и куличницы для куличей делал сам Алексей Петрович.
Стояла в котухе угольница – это из железа выполненное ведро на ножках, тоже произведение рук Алексея Петровича. Когда печь истопят для выпечки хлеба, шанешек, плюшек, сушек, пирогов с мясом и другой начинкой, то угли древесные горящие выгребали в угольницу, где их хранили. В последующем угли использовали для самовара или для нагревания утюга. Самовар у Бранчевских был посеребренный, ведерный, в середине его была труба шириной в 12–15 сантиметров. После заливки воды в самовар, в трубу насыпали древесные угли. Затем зажигались лучины, и их размещали в трубе в середине насыпанных углей. Труба самовара имела насадку – трубу изогнутую под прямым углом, что позволяло ее соединить с дымоходом печки. Чтобы угли возгорелись, нередко брали сапог мужской, его голенище натягивали на выходящую из самовара трубу и голенищем сапога продували воздухом угли, то сдавливая, то расправляя голенище сапога, все угли возгорались, вода в самоваре закипала. Признаком готовности кипятка для чая являлся пар и булькание, образующиеся при кипении воды. Если самовар готов, то с него снимали трубу, которая соединяла самовар с печным дымоходом, и самовар торжественно водружали посредине стола. Чаепитие вокруг самовара соединяло воедино семью и гостей. Торжество ритуала чаепития было всегда желанным и приятным.
На лето, когда становилось тепло, обеденный стол выносили на веранду. Летом кушали на веранде.
Баня
Целым событием, и при этом приятным, было еженедельное посещение бани. В настоящее время на ул. Профсоюзов стоит здание 4-этажное школы № 7, в царское время на этом месте стояли частные бани. Загодя заказывался Евлампией Акиловной номер с ванной или без ванны, душ был и там и там. Определяли, на который день и час будет им выделен номер. Еще определялось время, на какое количество часов снимался номер в бане. Услуга оплачивалась загодя, и тогда в назначенное время приходила Надя с мамой, с мешочком, в котором находилось чистое белье и все необходимые принадлежности для помывки. Водные процедуры, как в ванне, так и при приеме душа, были огромным удовольствием, особенно для Нади. Можно было Наде хлюпаться и обливаться водой, сколько хочешь. И это посещение бани строго еженедельно повторялось. Очередей никаких не было, в назначенный час вы пришли, и номер ваш свободен, помыт и убран. В советское же время, по 70-е годы, народ также ходил в общие бани, номеров не было. Они появятся позже. Очереди были живые и долгочасовые. Когда стали сдавать хрущевские дома, нагрузка на бани уменьшилась, и большинство из них ликвидировали.
Предыдущая часть Следующая часть
Cодержание книги
Вверх
укороченные или близко прикрепляющиеся к краю альвеолярного отростка уздечки губ оттягивают межзубные сосочки десны между резцами; в результате образуется диастема – щель в кости между лунками этих зубов, а также широкое расстояние между их коронками;
После проведения пластики уздечки врач рекомендует обязательно ежедневно проводить качественную гигиену полости рта в домашних условиях и асептическую обработку полости рта в виде полосканий растворами, рекомендованные врачом. Исключение твердой и жесткой пищи из рациона в течение 5-7 дней будет способствовать заживлению после операции. Рецидива после операции не возникает, швы снимают на 7 день. Неприятные ощущения позади, осталось проконсультироваться с врачом-ортодонтом об устранении зубочелюстных аномалий.
Пациент располагается в специальном стоматологическом кресле;
Лечение зубов под обшим наркозом в Красноярске
Задайте 
В соответствии с классификацией аутизм определяется как:
Родителям или лицам их заменяющих сложно понять, что такое аутизм, сказывается сложность патологии, искаженность получаемых сведений, отсутствие или недостаточность поддержки специалистов. Большую роль в нашей стране играет низкий уровень толерантности общества – ребенок не должен отличаться от других. Быть не таким как все не только зазорно, но и страшно. Еще труднее принять аутизм своего ребенка как данность. Почти 70 лет изучения этой болезни и лечебно-коррекционной работы привели ученых к выводу, что аутизм – патология не только хроническая, но и пожизненная. Попытки вылечить аутизм или преодолеть его с помощью специальных методов обучения иногда приводят к достижению высокого уровня социальной адаптации, но эти исключения лишь подтверждают правило: вылечить аутизм нельзя. Непонимание природы аутизма и дефицит информации затрудняет формирование толерантного отношения к людям с аутизмом. Но спрос рождает предложения, следовательно, возникает рынок услуг, отличающийся большим своеобразием.
Метод холдинг-терапии (от английского hold – держать), или терапии принудительным удержанием, предложен американским психиатром М. Welch в 80-е годы. Этот метод призван восстановить базальное эмоциональное доверие семье, которое было потеряно из-за неправильного поведения родителей и курения во время беременности. Нарушается равновесие между системами «приближения» и «избегания» эмоциональной сферы ребенка в сторону последней.
