Предыдущая глава Следующая глава
МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний
Б.П. МАШТАКОВ
Детство (окончание)
У матери была одна мечта: отправить старшего сына учиться в институт, а за ним уже, само собой, проторенной дорогой, как только подрастут, должны пойти младшие дети. Она часто повторяла: «Сама голодной и раздетой буду, а Бориса выучу». Это ее упорное желание видеть меня образованным, обязательно в светло-сером макинтоше и шляпе – а тогда так ходили самые большие начальники в Черногорске, было понятным и естественным: какая мать не желает лучшей судьбы своим детям.
На продолжение учебы нацеливали нас и учителя. Мерилом их работы тогда был подсчет, сколько выпускников поступило в институт, сколько в техникум, ну а фабрично-заводские училища доставались, как правило, троечникам. Когда в свою бывшую школу наведывались выпускники – новоявленные студенты, гордые учителя обязательно устраивали встречи со старшеклассниками, где студенты в ярких красках описывали свой институт и будущую профессию, страшили нас строгостями вступительных экзаменов.
Мы, старшеклассники, больше всего на свете боялись этих экзаменов, где вместо привычных добрых учителей будут сидеть строгие профессора, задача которых – ставить больше двоек. «Никаких поблажек не ждите!» – в один голос повторяли нам математик, филолог, физик, словом, те учителя, по предметам которых в институтах и техникумах будут вступительные экзамены. Чтобы не срезали при поступлении в институт, с жадностью набрасывались не только на учебники, но и на дополнительную литературу: чем ближе к выпускным экзаменам, тем чаще бегали в библиотеку.
Я в седьмом классе (второй ряд, первый справа)
Сильно влияло на наш профессиональный выбор и государство, которое через газеты, радио, кино, художественную литературу, школу делало привлекательными и полными романтики именно те профессии, которые были больше всего востребованы. Телевизор в нашей жизни тогда не играл никакой роли. О его существовании мы только слышали и воспринимали как недосягаемое чудо.
Я любил химию, историю, математика давалась мне легко, но относился к ней как к обязаловке, а по любимым предметам читал дополнительную литературу. Два последних старших класса прошли под знаком выбора профессии. В се родительские собрания были посвящены этой теме. И учителя, и мать с отчимом считали, что у меня есть все шансы поступить в Красноярский институт цветных металлов. Мне тоже нравилась эта идея. Почему привлекал именно этот вуз? В стране широко пропагандировалась важность инженерной профессии. Издавались книги об инженерах, в кинотеатрах демонстрировались фильмы, в которых всеми любимые и безумно красивые артисты или учились на инженеров, или уже работали ими, а жизнь вокруг них буквально бурлила интересными событиями и изобретениями. Да и шахтёрские будни смотрелись в кинотеатрах такими увлекательными – одно загляденье! А так как родители почти всех моих одноклассников имели отношение к шахте, добыче угля, то техническая и геологическая терминология была на слуху.
Мы знали, что такое штольня, отбойный молоток, вагонетка и как угольная пыль въедается в лёгкие, а потом мужики неизлечимо болеют силикозом. Видимо, болезнь эта была действительно страшная, потому что на шахтера, получившего силикоз, смотрели с жалостью и состраданием. Отчим категорически возражал, чтобы моя профессия была каким-то образом связана с шахтой. Да и мама, тяжело вздыхая, любила повторять:
– Боря, только не шахта! Хватит, что отца отправляю на работу каждый день, как в последний раз.
Женское сердце не обманешь: недоброе оно чувствовало. В августе, когда я был в Красноярске на вступительных экзаменах, отчима завалило в шахте породой. Для семьи это было страшное горе, особенно для матери, у которой война взяла одного мужа, а шахта – другого. Больше замуж она не выходила, целиком посвятив себя воспитанию детей.
Моя мама была сильной женщиной: даже в такие трагические дни она не потеряла способность принимать важные решения. Посчитав, что если я уеду на похороны отчима, то не сдам вступительные экзамены и потеряю целый год, она не стала давать мне телеграмму с тем трагическим текстом. Теперь, осмысливая трагические события августа 1959 года, понимаю, что, если бы я тогда уехал на похороны, вряд ли бы на следующий год поехал поступать. Скорее всего, мне бы пришлось идти работать.
…Вдовья судьба матери будет ещё впереди, сегодня же я готовлюсь к выпускным экзаменам, а классный руководитель ведёт с нами бесконечные разговоры о выборе профессии. Центровыми были темы профессий, связанных с угольной промышленностью. Да это и понятно, уголь кормил в той или иной мере практически весь Черногорск.
В день последнего школьного звонка
Но учителями шахта подавалась нам в ярком пропагандистско-патриотическом стиле, который шёл вразрез с представлениями о работе в шахте, которые закладывались в семьях.
Родители шахтой больше пугали: мол, не будешь хорошо учиться, пойдёшь в шахту. Но мы-то не воспринимали её как страшилку или какую-то угрозу, потому что партия и страна гордились трудовым подвигом Стаханова, шахтёров буквально осыпали наградами за перевыполнение плана добычи, а информация о заваленных и погибших в шахте дальше шахтёрских городков не уходила. Зато каждый день страна слушала по радио и читала во всех газетах о тысячах тонн добытого угля и огромных перевыполнениях плана, а шахтёры, которых показывали в кинохронике, перед съёмками мылись, потому что в Черногорске даже дети знали: под землёй все чёрные, как негры, только белки глаз святятся.
В свои семнадцать я не больно задумывался, почему официальное мнение о профессии так разительно отличалось от оценки шахтёрской жизни тех, кто там работает.
В десятом классе я чётко знал, что буду инженером металлургического производства. Это теперь я понимаю, что хрен редьки не слаще, но тогда слово «металлург» ласкало слух. В нашей библиотеке я перечитал все книги об инженерах-металлургах, не пропустил ни одной киноленты на эту тему. Кроме того, эта профессия ассоциировалась у меня с образом настоящего мужчины, занятого важным делом.
Я представлял огромные мартеновские печи с кипящим металлом и себя рядом, способного подчинять эту огненную стихию. Тем более что именно тогда строились два объекта, обозначенных как всесоюзная ударная стройка, – Красноярский алюминиевый завод и Красноярская ГЭС: одни хотели быть энергетиками, другие – металлургами.
Было ещё одно потаённое желание быстрее стать студентом – иметь свои деньги. Семнадцать лет парню, а он, чтобы пойти в кино, просит у мамы рубль. После хрущёвской денежной реформы этот бумажный рубль стал десятью копейками. Это уже меня унижало, и я знал из рассказов выпускников нашей школы, что если с умом тратить деньги, то стипендии вполне хватает на жизнь. Стипендия, а для отличников даже повышенная, была очень привлекательной стороной учёбы в институте.
Вот так романтика и жизненная практичность помогли мне выбрать вуз – Красноярский институт цветных металлов. Его как раз перевели из Ленинграда в Красноярск, что было связано с бурным развитием в Сибири геологии, металлургии и машиностроения. В то время вокруг Красноярска строились закрытые города-спутники, куда отбирались лучшие инженерные умы. Я уже не говорю о Норильске, где на смену заключённым – учёным, инженерам, металлургам после смерти С талина и распада гулаговской системы, пришли вольнонаёмные специалисты. Мои одногодки, в 1964 году окончившие институт цветных металлов, попали в самый интересный момент становления алюминиевого гиганта.
И я там мог быть, но моя мечта управлять плавильными печами оказалась всего лишь мечтой. Подвело зрение. Уже тогда я был в очках, но почти во всех советских кинофильмах инженеры поголовно носили очки в чёрной роговой оправе, а ещё они много и усердно курили, споря или склоняясь над чертежами.
Родителей радовало, что институт под боком – в Красноярске, а не за тридевять земель, значит, можно будет снабжать студента домашними продуктами. Они-то понимали, что стипендии на жизнь мне не хватит, а я со своим юношеским максимализмом считал: аттестат зрелости – это путёвка в самостоятельную жизнь. И что это за мужчина, который не сможет обойтись без родительской поддержки? Святая юношеская наивность…
Но идею института цветных металлов мне зарубил, что называется, на корню черногорский глазной врач. Готовя документы на отправку в институт (их тогда мало кто лично возил, потому что дорога стоила денег, а семья считала буквально каждую копейку), мне пришлось пройти медкомиссию, потому что без медицинской справки документы к рассмотрению не принимались. Там врач и сказала мне, что выбранная мною профессия требует хорошего зрения, а поэтому мои документы на выбранный факультет просто не примут. Посоветовала пойти на экономический, там нет таких строгостей в отношении здоровья, но это мне не подходило.
Переживания были страшные, мне казалось, что жизнь летит в тартарары, но времени на раздумья практически не было: неумолимо приближалось 1 августа – начало вступительных экзаменов, а я оказался на распутье. Правда, мой одноклассник, который также проходил медкомиссию, подговорил меня поступать в медицинский: мол, там зрение не играет никакой роли, а профессия врача очень даже уважаемая. Мне в то время было всё равно, куда поступать, лишь бы год не пропал.
Вердикт врачей по поводу моего зрения казался верхом несправедливости, но, обдумав на семейном совете предложение поступать в медицинский, родители сошлись во мнении, что быть врачом – это тоже неплохо. Что пугало, так это рассказы знающих людей об особо трудной учёбе в медицинском институте. Не зря же на врача люди учатся дольше, чем на инженера.
Так я отправил свои документы в Красноярский мединститут.
Поездка в Красноярск была таким событием, что её детали запомнились на всю жизнь. Часто в памяти прокручиваю тот довольно тёплый летний день, когда мать собирала меня в дорогу. Как укладывала румяные пирожки, чтобы на дольше хватило, как малышня путалась под ногами и болтала не умолкая, не реагируя на мамино: «Да можно хотя бы минутку помолчать! Вы что, нанялись сегодня не слушаться?»
Они своим детским умишком понимали, что в доме происходит что-то особенное. До этого у нас не было чемодана с такими блестящими металлическими замками: нажми на выступающую серединку, и они резко отскакивают, что вызывало у малышей неподдельный восторг. Но подходить к чемодану им было строго запрещено: вот окончите школу, поедете поступать, и вам такой чемодан купят. Учитесь на пятёрки, как Борис!
Нам с матерью было тревожно, потому что о большом городе слышали больше плохого, чем хорошего: там полно жуликов, поэтому ухо надо держать востро и быть бдительным, свои вещи не оставлять на чужих людей, даже если тебе надо пойти в туалет. Я никак не мог понять, как можно пойти в уборную с таким грузом. Мама тоже не понимала, но наказывала быть осторожным и беречь себя. Деньги, которых должно было мне хватить на время вступительных экзаменов, она зашила во внутренний карман пиджака: дальше спрячешь, ближе будут.
Наказ отчима был по-мужски сдержанным, но ёмким по сути:
– Боря, ты там того, не попади ни в какую плохую компанию… Будь осторожен, сынок!
Я не знал, что вижу его последний раз.
…Красноярск показался мне таким гигантским городом, что я и одноклассник растерялись. Приехали утречком, язык довёл до института. Там нам выдали экзаменационные листы, на наше несмелое: «А общежитие?», заученно ответили, что общежития для абитуриентов нет и, пока до ночи далеко, надо поискать себе квартиру.
Где и как искать ночлег, мы не знали, поэтому мой бойкий товарищ решил: в случае чего есть вокзал. Он слышал, что там можно на лавочке ночь перекантоваться. А дальше как? Нам предстояло жить в Красноярске целых две недели.
Сдали документы и сидим на подоконнике в конце институтского коридора, а на полу чемоданы. Куда податься, кроме вокзала, не представляли. Правда, в приёмной комиссии нам выдали подсказку: надо походить по дворам и поспрашивать у бабушек, кто берёт на квартиру студентов. Хорошо сказать: походите и поспрашивайте. Это тебе не Черногорск, где мы знали в лицо фактически всех.
Сидим час-другой. Перекусили мамиными пирожками тут же, на подоконнике. К нам подошла женщина и попросила помочь перенести мебель в кабинет. Мы с радостью накинулись на работу: всё же время быстрее будет бежать. Это, как мы позже узнали, была Вера Ивановна, весьма авторитетная женщина, которая рулила в институте хозяйственными делами.
Когда мебель была перенесена на указанное место и расставлена, как хотела Вера Ивановна, она спросила нас:
– Ребята, а вам моя помощь нужна?
– Так нам общежитие не дают, сейчас идём на вокзал, там переночуем, – выпалили, а сами поняли: вот оно – спасение!
Так оно и получилось. Вера Ивановна выписала нам направление на проживание в общежитии на улице Красных Зорь, которое размещалось в двух подъездах жилого дома. Время неумолимо стирает из памяти информацию. Уже не помню и фамилию Веры Ивановны, и её должность, а то, как она выручила нас с жильем, забыть невозможно.
Экзамены сдал успешно, и, гордый собой, приехал на недельку домой: собрать вещички, попрощаться с друзьями и учителями. Как только я, сияющий от счастья, ступил на порог дома, младшая сестрёнка пролепетала:
– А у нас папку в шахте убило.
Это был страшный гром среди совершенно безоблачного неба. Я понимал, что в семье старший, и у мамы надежда может быть только на меня. Какой теперь может быть институт? Но мама проявила характер: о том, чтобы бросать институт, не может быть и речи. По случаю потери кормильца, как ей сообщили в бухгалтерии шахты, семье будет начислена пенсия, да и у неё ещё руки есть и здоровье, чтобы работать, а я обязан ради будущего семьи стать врачом. Тем более что уже поступил. Моя новость о зачислении в институт стала для неё после гибели мужа первой радостной вестью, которая вернула её к жизни.
Пообещал маме, что буду хорошо учиться, какой бы трудной ни была для меня пока ещё совсем непонятная медицина.
Продолжение следует
Автор Борис Павлович Маштаков
Источник Сибирский медицинский портал
Предыдущая глава Следующая глава
Читайте также:
Борис Павлович Маштаков: призвание — главный врач
Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»