Когда интервью закончилось, Елизавета Петровна вдруг меня обняла. Для меня это лучше и больше чем похвалы и награды. Она очень красивая, изящная, у нее удивительные глаза, а еще она очень сильная. Про доктора Лизу, как ее называют, писали и рассказывали очень много. Елизавета Петровна Глинка из интеллигентной известной семьи, окончила московский мединститут по специальности анестезиолог-реаниматолог, уехав в Америку получила медицинское образование там. А потом вдруг вернулась и занялась тем, что никому в нашей стране не нужно и не интересно — помогать умирающим, бездомным и бедным. Много лет она лечит и кормит бездомных, находит лекарства умирающим. Ее фонд «Справедливая помощь» стал последней надеждой для тех, кто не надеется уже ни на что.
Елизавета Петровна, то, чем Вы занимаетесь, называется уличная медицина, но в российской медицине нет такой специализации. Что это такое «уличная медицина»?
Это терапия ургентных состояний только когда больной живет на улице. Общество врачебное за рубежом признало, что бездомный пациент это проблема мало решаемая, а ее надо решать.
В России я один специалист по уличной медицине. Правда, непризнанный отечественной медициной. К нам приехал американский врач, который умудрился читать мой блог. Я у него спрашиваю — ты ж ни одного слова по-русски не знаешь, как же ты читал?! Он провел у нас месяц, и сертифицировал нас. Совершенно неожиданно это произошло. И теперь я сертифицированный, совершенно непризнанный в России специалист по уличной медицине. В международном сертификате так и значится — специализация «уличная медицина». Повесили у себя в фонде.
Как у вас складываются отношения с официальной медициной в России?
Это зависит от людей. Например, у меня очень хорошие отношения с туберкулезной больницей, в которую наши уличные пациенты часто должны быть госпитализированы. Там адекватный главный врач, с которой я очень дружу и мнение которой для меня просто бесценно, потому что я в этом не понимаю. Мы помогаем друг другу. Когда она сказала, что будет приезжать на автобусе и забирать тех, кто согласится ехать, я сначала не поверила. А они же тоже своеобразные, пациенты наши. Они говорят — поеду, но только с тобой.
Потому что доверяют Вам
Ну да. С этой, говорят, не поедем, мы ее не знаем… И три года мы отрабатываем, потому что их надо положить в больницу, уговорить, отобрать оружие — заточки, ножи, они же это все отдают мне на хранение — «ты ж это потом верни». Сначала, когда я принесла это в фонд, охранник сказал — сумасшедшая и выбросил все, я говорю — что же будет?! А он — новые заточат, а ты больше никогда сюда это не приноси. Надо, думаю, музей делать, там же чего только нет, у меня ж половина сидевшие….
Я понимаю, что этот вопрос Вам задавали тысячу раз и близкие люди и журналисты — зачем? Зачем Вы это делаете, ведь у Вас хорошее и российское, и американское медицинское образование, могли быть блестящие научные перспективы, а Вы с бездомными…
Потому что это такие же люди, как мы с вами, только у них другой образ жизни. Понимаете? Я в тысячный раз повторяю ответ на вопрос, который мне не задают — кто они, эти люди? У меня есть пациенты всех специальностей, нет ни одной специальности, кроме депутатской, представителей которых не было бы среди бездомных…
Мандат — это, наверное, на всю жизнь гарантия благополучия …
Да, это посмертно. У меня есть и бывшие журналисты, операторы, бывшие фотографы, врачи, у меня бывшие люди. Что я с ними делаю — кого то укладываю в туберкулезную больницу, кого то в психиатрическую уговариваю. Кому то нахожу маму, которая его ждет, не дождется во Владивостоке или в Красноярске… Он делает вид, что зарабатывает, а он давно уже никто, побирается на вокзале. У меня очень много бездомных красноярцев.
Кто эти люди, как они оказались на вокзале?
В основном, строители. В семье одна мама, тяжело живет, окончил техникум, приехал на заработки. Нет историй про афганцев, сирот, честно все говорят, там где то мама сидит его ждет, а он в Москве собирает бутылки, никакой работы у него нет. Уехал он здоровым, а теперь больной, никому не нужен.
Какие у Вас взаимоотношения с синдромом выгорания? У Вас есть черта, за которой Вам страшно?
Страшно мне становится, когда я перестаю жалеть. Когда я смотрю на больного, а мне его не жалко. Я понимаю, что он говорит, но никакого сочувствия у меня нет, я как автомат, и для меня это четкий знак. Почему я не выгорела? Потому что я знаю свою продрому. Когда это случается, я должна отдохнуть, уехать на один-два дня, переключиться на книжку, сходить в кино, сделать что то когда я перестаю жалеть того, кто сидит передо мной. Так выгореть невозможно.
Мы все привыкли к стереотипу — широкая русская душа, но на самом деле в России общество куда более жестокое, нежели в той же Америке. Там в порядке вещей помогать инвалидам, бедным. Богатые и не очень люди несколько дней в неделю занимаются социальной работой. Почему у нас такого нет?
Потому что у нас это сделали не престижным, а у нас надо сделать это престижным. Через пропаганду, через СМИ. Почему показывают убийства, почему рекламируют Бог знает что?! Почему не говорят, что помогать — это хорошо. Потому что у нас только партии… Я не могу понять, зачем вступают в движения «наши», «ваши» или кто они…. Наряжаются свиньями, зайцами, скачут по магазинам. Вот эту бы молодежь, их энергию! Придите — помогите в детский дом, в больницу, тем, кто нуждается.
Заставить в данном случае невозможно, а как сформировать желание помогать?
Формировать желание только личным примером. Исключительно. Вот Вы конкретно говорите — я работаю в кардиологическом центре и работаю там добровольно, кто со мной? Сначала придет один, потом пять, потом десять, а потом будет как у нас — у меня сейчас больше 300, а по России больше тысячи людей, которые говорят «я умоляю, я хочу помочь, я вас знаю. Я вам доверяю, хочу помогать вам. Вы мне нравитесь». Потому что личный пример. Мне говорят — ты что, дура, кормишь на вокзале сама, там и блевотина и все на свете. А я вообще не переношу все эти запахи… Я две маски надеваю, потому что меня от этих запахов тошнить начинает.
Народ будет идти за любым человеком, который что то делает. Если я буду сидеть бесконечно в студии и говорить вам розовые слова о том, что бездомный Петя умирает, у меня будет скатываться слеза….Один день вместе со мной поплачут, на второй никто слушать не станет. И никто не отреагирует, потому что это неправда. А если я стою на вокзале и убираю грязь, рвоту, кровь и не брезгую этим, то я, наверное, подаю какой то пример. Я уж не знаю, хороший это пример, но это касается вашего вопроса — как сделать чтобы помогали? Думаю, только так — иди, подметай, убирай, помогай. Все же читали «Тимур и его команда», примерно вот так и делай.
А Вы не боитесь заразиться от своего контингента, там же и лекарственно устойчивый туберкулез может быть и все, что угодно…
На улице вы не заразитесь лекарственно устойчивым туберкулезом. У Вас шансов подцепить туберкулез в транспорте и метро больше, чем у меня на улице, работая с моим контингентом. Я знаю свой контингент, поэтому я ратую за уличную флюорографию, поэтому у меня хорошие контакты с туберкулезной больницей.
Вы много лет бьетесь за то, чтобы в Москве появилась больница для бедных, как продвигается дело?
Уже не бьюсь.
Отступили?
Нет, я не отступила, просто я взяла перерыв. Потому что я поняла — тратить время на переписку с чиновниками, чтобы получать совершенно стандартные ответы не стоит. И если я напишу, что нужна больница для бедных, я понимаю, что будет жестокий ответ и меня просто закроют.
А почему эта идея — создание больницы для бедных встретила такое сопротивление у чиновников?
Потому что у нас нет бедных. У нас есть только малообеспеченные. Но у них есть социальная защита, которая раз в месяц предоставляет им продуктовый набор. У меня помещение фонда совсем небольшое — чуть больше 10 квадратов, у меня продуктовый набор каждую неделю получают малоимущие из Москвы и Подмосковья. В прошлом месяце было 59 семей, сейчас 152. Понимаете, это семьи, где больной ребенок, больная умирающая бабушка, которую дочь так любит, что никуда ее не отдаст, а помощи ждать не откуда…
В соцзащите есть те, которых я люблю и мы дружим, есть те, которых не люблю. И один из них мне говорит — вы всем даете продукты, кто приходит, вы их не проверяете, а если они обманывают что малоимущие? Я говорю, да, не проверяю. Я никогда не поверю, что человек из Павлова Посада поедет 6 часов на электричке, чтобы взять у меня шесть пакетов гречки. У них проезд бесплатный, слава Богу, почему они могут так далеко ехать, чтобы взять гречку, тушёнку и то, что мне принесут благотворители. У меня, например, самые большие спонсоры это журналисты, которые когда то брали у меня интервью, они потом приходят и приносят фрукты, овощи, потому что они видят, что это живые страдающие люди. Старушки, которые рядом живут, приносят — вот я не съем, отдай кому-нибудь.
У меня нет крупного бизнеса, который меня спонсирует, но у меня есть очень крупные бизнесмены, которые мне помогают. Один сказал — я пойду с тобой работать на вокзал. Я ему — да никогда в жизни ты не пойдешь, ты руководишь таким крупны бизнесом…Пять лет уже ходит работает, пять лет! Сейчас его партнер ходить начал и говорит, что «никогда так счастлив не был, никакой фитнес не сравнится с тем, что я получаю». Мы кормим с огромного грузовика, это постоянные наклоны, это запах, который идет вверх, зимой холодно, летом очень жарко…
Вы сейчас занимаетесь больше социальной работой, но вы же врач
У меня социальный хоспис. Я понимаю, что социальный хоспис в настоящий момент и непосредственно общение важнее, чем то лечение, которое им показано. Понимаете? Потому что они такие ведомые, их надо как детей, взять за руку и отвести к врачу, который будет им заниматься, и сказать, что я буду рядом. Если я начну всех их лечить, вы понимаете, что я смогу сделать гораздо меньше…
Как Вы относитесь к новому закону о здравоохранении, к модернизации здравоохранения, которая сейчас идет?
Я ее не очень понимаю. Честно вам скажу. Я видела новый проект закона, касающегося бездомных, он ужасен. Они самоуничтожаться, с них будут брать деньги за лечение … Я за медицину, знаете какую? Принцип бесплатной медицины для детей, инвалидов и стариков, для тех, кто не может платить.
Но у нас все больше идет крен в сторону медицины платной
К сожалению, да. Закон постоянно меняется. Посмотрите, министр здравоохранения Вероника Скворцова, а она очень хороший специалист, она умничка редкая и она говорит, я не понимаю, на что собирают деньги детям, потому что у нас все по квотам вы получите бесплатно. Вопрос только в том, доживут некоторые дети или не доживут. Малоимущие, которые ко мне приходят — с ними понятно — резко сократили лист препаратов, а нужны прежние лекарства. С бедными у нас не решена проблема. С детьми решается, Скворцовой я верю.
Вы много лет там, где кровь, смерть, боль и безнадежность. Для себя сделали вывод — в чем счастье для человека?
Только в любви, только.
Автор Наталья Жабыко
Источник Сибирский медицинский портал
Видео интервью с Елизаветой Глинка
Сайт фонда «Справедливая помощь»
Блог Елизаветы Глинка