Продолжение личностно-биографического повествования «Ровесница лихого века», Т.П. Сизых
Предыдущая часть
Следующая часть
Cодержание книги
В первые месяцы войны в госпитале № 1515 во II отделении, что располагалось в здании школы № 10, судьба свела начмеда Н. А. Бранчевскую с Владыкой Лукой, профессором, доктором медицинских наук В. Ф. Войно-Ясенецким, официально поначалу принятого на должность – старшего ординатора, а вскоре – ведущего хирурга.
Вспоминая о их встречи, Надежда Алексеевна говорит: «Встреча с Валентином Феликсовичем есть одно из самых замечательных событий во всей моей жизни».
Она считает себя счастливым человеком, так как могла с ним работать и помогать ему. Только жалеет, что почестей должных ему не было оказано, которые теперь, когда его нет в живых, ему приносятся и возносятся. Когда это было бы сделать необходимо в годы их совместной работы.
Полно о его жизни и значимости она узнала намного позже, в начале третьего тысячелетия, то есть спустя 60 лет от ее встречи с ним. Тогда, когда его уже не было в жизни. Сожалеет, что столь короткий срок с сентября 1941 по ноябрь 1942 года – на протяжении всего одного года и двух месяцев ей удалось с ним поработать и ему послужить. Сожалеет, что они в эти годы мало встречались.
Госпиталь № 1515 был на 1000 коек и требовал от начмеда Н. А. Бранчевской полной отдачи ума и духовных сил. Забот и проблем было много, не только у нее, а и у всех сотрудников. В мирное время с подобным объемом коек организация работы такого лечебного учреждения тоже не простая задача. А тогда шла война. Государством было определено: «Все для фронта». Это так и было. Как рассказывала Надежда Алексеевна: «Начальник госпиталя самоустранился от медицинской части и перепоручил все и вся начмеду (заместителю начальника госпиталя по медицине). Это еще более повысило ее ответственность за выполнение стоящих задач, из которых каждая в годы войны становилась труднорешаемой. Приказ в годы войны не обсуждался, чего бы тебе это ни стоило, его нужно было выполнять».
«Когда должен был появиться В. Ф. Войно-Ясенецкий в штабе госпиталя, – как свидетельствует Н. А. Бранчевская, – ей не было ничего известно. Ведомо было, что ведущий хирург должен прибыть, но кто это будет – это определял крайрайвоенкомат и крайздравотдел. Поставили ее в известность о прибытии хирурга, когда он был уже доставлен и поселен в здание школы № 10, то есть I хирургическое отделение госпиталя № 1515».
Когда началась Великая Отечественная война, профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий, архиепископ Лука, как политический ссыльный по 58-й статье с марта 1940 года находился в районном центре Большой Мурте, где работал «консультантом по хирургии и глазным болезням» за 220 рублей в месяц. А фактически был ведущим хирургом центральной районной больницы и не только. Он являлся консультантом лечебных учреждений г. Красноярска и Томска. Одновременно он творчески работал в 1940–1941 годах над II изданием книги «Очерки гнойной хирургии». Монография сия имела огромное значение для современной полевой хирургии. Дело шло к завершению. Валентин Феликсович в связи с ее значимостью, для врачей полевых хирургов решил, что вначале завершит работу над книгой, затем будет просить его отправить на работу в госпиталь. Через месяц после начала войны Лука сообщил старшему сыну Михаилу: «По окончании книги («Очерки гнойной хирургии») пошлю заявление в Наркомздрав и Бурденко (главному хирургу армии СССР) о предоставлении мне консультантской работы по лечению раненых…»
В другом письме от 20 июля 1941 года в Сталинобад сыну Михаилу писал: «Я очень порывался послать заявление о предоставлении мне работы по лечению раненых, но потом решил подождать с этим до окончания моей книги, которую буду просить издать экстренно, ввиду большой важности ее для военно-полевой хирургии. В Мурте нашелся специалист-график, работавший прежде в Госиздате. Он сделал мне прекрасные эскизы рисунков… (с его зарисовок – Т. П.). Он говорит, что теперь выпуск книг чрезвычайно ускорен и что мою книгу можно издать за месяц, а мне остается два–два с половиной месяца работы над ней». В конце письма снова просьба «срочно прислать такие-то сочинения, а также сфотографировать из французской монографии рисунок такой-то… И прислать как можно скорее».
Палата раненных воинов тылового госпиталя (фото из фондов краевого краеведческого музея)
Коллектив медицинских сотрудников эвакогоспиталя № 1515. В среднем ряду четвертый слева Владыко Лука, ведущий хирург, профессор, доктор медицинских наук В. Ф. Войно-Ясенецкий
Из письма профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого к врачу-стоматологу К Шаминой, проживающей в Красноярске, он сообщал: «Я уже написал четыре больших главы, около 75 печатных страниц, одна другой ценнее… Новые главы и дополнения к старым – великолепны» (М. Поповский, 2002, с. 334).
Первый секретарь партии Большемуртинского района П. Мусальников при встрече в декабре 1970 года с журналистом М. Поповским рассказал: «Он (Войно-Ясенецкий) был у меня на приеме, когда началась война в 1941 г. Он пришёл и заявил: «Правительство правительством, но я русский человек, квалифицированный врач-хирург, могу предложить свои услуги и помощь в лечении раненных воинов и офицеров нашей армии». Военком Соболь Большемуртинского райвоенкомата сообщил, что летом 1941 года В. Ф. Войно-Ясенецкий подал заявление секретарю райкома партии П. Мусальникову с просьбой направить его в госпиталь для оказания помощи советским бойцам.
В августе 1941 года, завершив работу над книгой, дописав последние ее главы, нарисовав лично весь иллюстративный материал к каждой ее главе. Только после этого он отправил М. И. Калинину в Москву телеграмму из Большой Мурты. Цензура УНКВД, работающая при Красноярском краевом телеграфе и почтампте, ее задержала и передала в крайком партии.
Член бюро Красноярского крайкома партии, руководитель краевого речного флота, коммунист Ю. Назаров присутствовал при обсуждении данной телеграммы. Бюро крайкома партии во главе с первым секретарем П. Голубевым совместно с краевым управлением НКВД решали, что делать: «Дать дальнейший ход телеграмме или нет?»
Все-таки В. Ф. Войно-Ясенецкий, шутка ли сказать, был не просто профессор, политический ссыльный, а он являлся высшего ранга священнослужителем-епископом? Да и телеграмму Владыко Лука адресовал председателю Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинину. В ней указывалось «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».
Бюром крайкома партии было решено, телеграмму профессора такого содержания следует отправить в Москву.
Ответ пришёл от «Всесоюзного старосты» М. И. Калинина незамедлительно и положительный. Краевые власти также оперативно отправили за В. Ф. Войно-Ясенецким главного хирурга Управления МЭП-49 П. Е. Зайцева в Большую Мурту и для этого даже выделили самолет.
30 сентября 1941 года самолет приземлился на поляне у больницы Большой Мурты, и тут же профессор Ф. В. Войно-Ясенецкий был доставлен в здание школы № 10, где ему отвели дворницкую комнатку на первом этаже под жильё. До войны дворник школы держал свой инвентарь: лопаты, метлы, скребки.
В автобиографичной книге «Я полюбил страдания» (2006, с. 93),Валентин Феликсович писал: «Наступило лето 1941 года, когда гитлеровские полчища, покончив с западными странами, вторглись в пределы СССР, в конце июля (это ошибка, так как это произошло 30 сентября 1941 г. (– Т. П.) прилетел на самолете в Большую Мурту главный хирург Красноярского края и просил меня лететь вместе с ним в Красноярск, где я был назначен главным хирургом эвакогоспиталя 1515. Этот госпиталь был расположен на трех этажах большого здания, прежде занятого школой. В нем я проработал не менее двух лет, и воспоминания об этой работе остались у меня светлые и радостные». В. Ф. Войно-Ясенецкий проработал в эвакогоспитале № 1515 с сентября 1941 года по февраль 1944 года, то есть на протяжении двух лет и четырех месяцев. Воспоминания свои он надиктовывал личному секретарю в преклонном – 80-летнем – возрасте по памяти, поэтому есть неточности в датах.
Пейзаж «Зимнее солнцестояние» (Р. Г. Назмутдинов). Поле, с которого улетал В. Ф. Войно-Ясенецкий
Как муртинцы, сослуживцы Валентина Феликсовича, восприняли это событие. Они таинственно вещали: «Однажды на окраине деревни приземлился самолет. Из него вышел Большой Начальник и направился в больницу. Профессор, епископ благословил сестер, санитарок и больных, сел с Начальником в самолет и улетел…»
Самолет с главным штатным хирургом Красноярских госпиталей Петром Елизарьевичем Зайцевым действительно прилетал в Большую Мурту. В 2010 году житель Большой Мурты, художник Р. Г. Назмутдинов написал маслом пейзаж «Зимнее солнце» – это место, где было летное поле, с которого Владыко Лука улетел в Красноярск. А до того еще в сентябре Муртинский военкомат получил распоряжение из Главного медико-санитарного управления армии использовать профессора по специальности в госпитале Красноярска (как видим не в июле, а в сентябре). Это сообщение так обрадовало Валентина Феликсовича, что он, вернувшись в хирургическое отделение из военкомата, в охапку сгреб операционную санитарку Марию Ковальчук, зацеловал и закружил ее. Она от неожиданности и поведения профессора подумала: «Ладно ли с ним? Он никогда не позволял что-либо подобное».
В письме из Большой Мурты Владыко Лука писал Нине Михайловне Третьяковой в Новосибирск 3 сентября 1941 года: «В 64 года впервые надену военную форму.» Он полагал, что с призывом на службу в военный госпиталь он наденет военную форму, так как его освободят от ссылки. Но не тут-то было. Он работал в г. Красноярске ведущим консультантом уже не только ЭГ№ 1515, а всех госпиталей и лечебных учреждений, и по-прежнему он оставался политссыльным, еженедельно ходя на отметку в районный отдел милиции (из воспоминания Юлочки).
Ссылка будет окончена, и Лука будет освобожден только в июле 1942 года, когда закончится его официально назначенный срок ссылки.
Как свидетельствовал В. Ф. Войно-Ясенецкий, он был назначен ведущим хирургом тысячекоечного эвакогоспиталя № 1515. В Красноярском краевом архиве сохранились списки работников эвакогоспиталей, развернутых в Красноярске, где указано, что Валентин Феликсович поначалу официально был оформлен старшим ординатором.
В течение месяца от дня прибытия в Красноярск трудился старшим ординатором, что подтверждается данными Центрального архива Наркома обороны Российской Федерации (Ф.1515 ЭГ, оп.16174, д. 4, л.18). Затем он был начальником хирургического корпуса в школе № 10 и только с 1942 по февраль 1944 г. был по штату ведущим хирургом всех госпиталей УМЭП-49, в том числе лечебных учреждений города Красноярска. Органы здравоохранения и УМЭП-49 г. Красноярска, получили в результате уникального хирурга, гениального ученого и врача-новатора, при этом, исцеляющего не только тело, а и душу.
Великая Отечественная война сопровождалась эпидемией травм, а отсроченность оказания основной лечебной помощи на месяцы от момента первой хирургической обработки огнестрельных и осколочных ран приводила к осложняниям тяжелыми гнойными процессами. Гнойная же хирургия в стране была в зачатке, подготовленных специалистов не было. И Красноярскому краю даровано было чудо из чудес. У нас оказался основоположник учения о гнойной хирургии и регионарной (проводниковой анестезии), сам их творец, но об этом в Красноярском УМЭП-49 еще не ведали.
Итак, поставили в известность начмеда госпиталя № 1515 Н. А. Бранчевскую о прибытии профессора, когда он был доставлен и поселен в здание школы № 10.
А было это так, вспоминая, рассказывала начмед. Непосредственно начальник эвакогоспиталя № 1515 военврач Валентин Николаевич Пичугин вызвал Надежду Алексеевну к себе и ей заявил: «К нам прислали в госпиталь не то попа-хирурга, не то хирурга-попа, да еще ведущим специалистом?! И куда? В военный госпиталь! К тому же этот поп – политический ссыльный. Как это можно было допустить, чтобы поп служил в военном госпитале и лечил красноармейцев?» Весь возбужденный и взволнованный, вслух рассуждал озадаченный начальник УМЭП-49. Этим было все сказано руководителем атеистом, антиклириком, напичканный за 24 года советской власти безбожными материалистическими бреднями. Смущенный и непонимающий происходящего, начальник госпиталя В. П. Пичугин, призадумавшись, заявил Н. А. Бранчевской: «И что нам с ним делать, ума не приложу? Надежда Алексеевна, вы пройдите, познакомьтесь, поговорите с этим – не то попом, не то хирургом. Я отродясь с попами не разговаривал». Надежда Алексеевна от неожиданности, и, как ей казалось, от несуразности поручения спросила: «А о чем я с ним буду говорить?»
На что начальник отпарировал, резонно ответив: «Вы, начмед госпиталя? Вот и разговаривайте. Идите и разберитесь! Вам лучше знать, как и о чем вы с ним будете говорить!»
Это было утром 31 сентября 1941 года. Как она узнает, прилетевший накануне из ссылки поп, был хирургом, доктором медицинских наук, профессором. Да к тому же он не просто поп, а он – епископ. Отродясь Надежде Алексееве не приходилось вести разговор с епископом и профессором, да еще в одном лице.
Одно она знала, что священнослужитель и хирург доставлен из села Большая Мурта и он политический ссыльный.
Вспоминая события того дня, Надежда Алексеевна говорит: «Когда я шла к В. Ф. Войно-Ясенецкому, мое воображение абсолютно не могло представить, что за человека я встречу?»
Встретились Валентин Феликсович с начмедом в рабочем его кабинете школы № 10, который располагался на лестничной площадке II этажа напротив операционной. В этом кабинете в дальнейшем он всегда в дневное и вечернее время работал, когда он был свободен. Со слов Надежды Алексеевны: «Навстречу мне неторопливо встал огромный, высокого роста, солидный человекс седой бородой. Головак рупная, седая. В плечах широкий. Обращали внимание его руки, были большие кисти с длинными пальцами. Больше всего меня поразили – говорит она – его глаза и взгляд. Всю долгую жизнь прожила, больше таких глаз не встречала. Это был взгляд серьезный, суровый, умный, строгий, вдумчивый, в то же время спокойный, умиротворяющий, но где-то в глубине глаз чувствовалась грусть или тоска, что-то глубоко спрятанное, которому трудно дать определение. Это не боль и не обида, а такая затаенная тоска. Его взгляд идет к вам медленно, спокойно, сосредоточенно. Смотрел при разговоре он, не спуская глаз с собеседника, внутри их грусть. И это заметишь в глазах, когда не короткий с ним разговор, а продолжительный. О необычности глаз Луки говорила при воспоминании о нем Полина Москвитина, жена сибиряка писателя Алексея Черкасова, написавшего бестселлер трилогию: «Хмель», «Конь рыжий» и «Черный тополь». Данную супружескую пару в Красноярске в 1943 году благославлял на брак Владыко Лука (В. Ф. Войно-Ясенецкий). Полина Москвитина говорила, что такие глаза Луки с глубокой тоской, были еще у ее супруга А. Черкасова, и более она таких глаз не встречала.
«От Луки исходила умиротворенность, благожелательность», – продолжала рассказывать в своих воспоминаниях Надежда Алексеевна на 90-м году жизни. «Во всяком случае, первое, что вызывал к себе этот человек, это было почтение, другого слова не могу подобрать. А может быть, даже уважение и осознание того, что человек этот не простой и существенно отличается от остальных.
Он был красив внутренне и внешне. Говорил негромко, медленно, сочным голосом, чуть глуховатым. Он коротко и ясно излагал то, что было ему необходимо сказать. Настолько четко, отчетливо излагал он мысль, которую хотел донести, что никаких уточняющих вопросов не возникало. При этом был всегда не многословлен. Говорил в одном тоне, никогда не повышая голоса. Пустых, незначащих слов не произносил. Всегда говорил прямо без обиняков и по существу дела.
Говорить с ним можно было только о деле и о том, что требовалось для лечения воинов. Других тем для разговоров у него вовсе не существовало, как и о быте, и окружающих событиях. Поболтать, поговорить с ним было нельзя. Больше приходилось его слушать, чем говорить.
1942 г. Епископ, профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий в своем рабочем кабинете ЭГ № 1515 (школа № 10)
Если давал задания, то настолько четко, что задавать вопросы для уточнения никогда не требовалось.
Когда подходили медсестра с вопросами – никогда с ответом не торопился. Отвечал ровным, спокойным тоном, размеренно и доходчиво. Ответ его на любой поставленный вопрос был лаконичный, ясный».
Как-то в коридоре госпиталя при Надежде Алексеевне подошел воин с ранением в верхнюю конечность и попросил Войно-Ясенецкого лично его прооперировать. На что профессор отвечал: «Я трачу свое время на раненых, нуждающихся в помощи более опытного хирурга. Вам же могут оказать должную помощь наши хирурги». Раненые на него не обижались, засвидетельствовала бывший начмед эвакогоспиталя № 1515.
«По внешнему виду он был всегда собранный, серьезный. Привлекал к себе внимание статью прямою, достоинством и почтением. Ходил по госпиталю спокойно, неторопливым шагом. Никогда Надежда Алексеевна не видела его улыбающимся. Но в нем была какая-то притягательная сила. И люди к нему тянулись. От него при всей его суровости веяло человеколюбием, покоем». Поэтому рассказы сочинителей, что быстро бегал, из рассказов бывшей студентки мединститута Н. С. Дралюк, не имеют под собой истины. Должна заметить, что при встрече с ней лично мною был задан вопрос, встречала ли она в годы учебы в мединституте где-либо профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого. Она конкретно ответила: «Не пришлось с ним ей когда-либо встретиться». К сожалению, подобных мифов, выдумок немало, особенно в статьях журналистов.
1942 г. В. Ф. Войно-Ясенецкий в кресле его рабочего кабинета в ЭГ № 1515
Первое время коллектив госпиталя и управление УМЭП-49 принял профессора Валентина Феликсовича настороженно. Присланный из ссылки ведущий хирург – доктор медицинских наук, профессор и еще к тому же поп (так пренебрежительно и презрительно в 30-е годы называли всех священнослужителей, безбожники). Это, конечно, не могло не волновать многих медицинских сотрудников. О прошлом профессора никто ничего не знал, а профессор ничего о себе не рассказывал. Время в стране Советов оставалось сложным, особенно по отношению к священнослужителям. Их в стране Советов намеренно стерли с лица земли. И на тебе, в военный госпиталь прислан поп-профессор ведущим хирургом, то есть их начальником. И это уже после большого террора на 24-ый год Советской власти. На улицах целое поколение уже не видело в рясе идущего человека. Да их – священнослужителей – физически истребили в 1937–1938 г. И на тебе, назначен в госпиталь епископ… Прямо «гром среди белого дня». Поэтому к нему приглядывались, осторожничали. Но это длилось, со слов начмеда Н. А. Бранчевской, не долго.
Видела Надежда Алексеевна профессора обычно в медицинском хирургическом халате с завязками сзади. Но, бывало, в его кабинете видела в пиджаке, своего рода тужурке-френче с отложным воротником (тоже на фото). Рубашка под тужуркой всегда была темного цвета. Голова была не покрыта. На ногах башмаки. В основном он был без очков. Тогда уже у него один глаз был незрячий.
За годы работы с ним Надежда Алексеевна никогда не видела его в облачении священнослужителя – рясе. Носить он ее станет постоянно и повсеместно, никогда не снимая, в начале 1943 года (с марта месяца), когда будет возглавлять епархию Красноярскую и Енисейскую, (и побывает в Новосибирске, где ему подарят весь набор облачения священнослужителя и епископа). Тогда начмед Н. А. Бранчевская уже будет служить на передовых линиях Западного фронта.
Жил он в 1941 году по июнь 1942 года в здании школы № 10 – в маленькой дворницкой в восьми-девяти метровой клетушке, с тридцативаттной лампочкой высоко под потолком. Где до ВОВ школьный дворник держал метлы, лопаты и другой инвентарь. С рассказа «Юлочка» мы узнаем, что дворницкая располагалась в цокольной части здания и его окно выходило на улицу Ленина, рядом с крыльцом главного входа в госпиталь. С ее же слов и начмеда Н. А. Бранчевской, мы знаем об обстановке комнаты. В ней стояла железная солдатская кровать, письменный стол, всегда заваленный книгами, кушетка, кресло около письменного стола, два стула. А на стенах весели иконы, даренные спасенными ранеными и больными. В этой комнатке он кушал, творчески трудился, о чем свидетельствовала до глубокой ночи горевшая тридцативаттная лампочка и свет из окна. Здесь же он отдыхал в ночи. В дневное время он спускался в нее перед операциями помолиться о благополучном исходе и о помощи Божией «его уму и рукам» в исцелении раненого.
О быте все тогда думали меньше всего. Тем паче сам профессор. Все невзгоды переносил смиренно и терпимо, не роптал и ничего не просил. Вел так себя, будто он всем был сполна удовлетворен. За его плечами одиннадцать лет камер, тюрем, ссылок, дали ему здравость и разумение, что нужно ублажать не тело, а дух. Не лучше жил им любимый народ. В письме к старшему сыну Мише он писал, что «полюбил страдания, как удивительно очищающие душу». В 1942 году все изменится к лучшему, его будут любить, уважать, выделят квартиру, дадут паек и прикрепят официально к госпитальной кухне.
После революций, да и до войны, жилось сибирякам не сладко. Правда, лишь с 1934 г. хлеб стали досыта есть, поскольку отменили карточную систему, которая просуществовала с 1924 по 1934 год. С другими продуктами было сложно, а когда война началась, в Сибири настала жизнь впроголодь.
Военные врачи, начальник госпиталя получили, кроме хлебной карточки, пайки, да и то с 1943 года. Зарплата у них была по сумме выше гражданских вольнонаемных врачей.
Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий относился к ссыльным и вольнонаемным, следовательно зарплата была по минимуму. В Большой Мурте врачи получали 480 рублей, а Лука – 220 рублей, то есть более чем в два раза ниже. Права на паек в 1941 году Лука не имел. Имел только хлебную карточку. Врачи, медсестры, нянечки и другие рабочие, живя с семьей, выходили из положения, сводя концы с концами за счет огородов. В годы войны большинство сажали картофель, овощи. Валентин Феликсович первый год войны в Красноярске, живя и работая в госпитале, оказался на грани нищеты.
По уставу его не полагалось кормить в госпитальной кухне, готовить пищу ему было негде и не на чем. Ходить и стоять в очередях по отовариванию даже хлебной карточки – его единственного источника питания он не мог из-за большой занятости, особенно в дни прибытия санитарных эшелонов, когда не одни сутки он стоял у операционного стола, оперируя по 9 часов и более. Выполняя до пяти–шести объемных операций. На рынке купить он не мог по причине малой заработной платы. Вещей на обмен на продукты у него не было. Через какое-то время ему будет стирать белье и отоваривать хлебную карточку одна из пожилых санитарочек. Поэтому сердобольность и забота нянечки, о которых пишет М. Поповский, вероятно, имели быть. В начале его деятельности в 1941 году в эвакогоспитале № 1515 ему тайком кухарки приносили и оставляли тарелку с кашей в дворницкой, пока его там не было. Надежда Алексеевна Бранчевская это категорически отрицает. Но следует сказать, что ее постоянным местом работы был Дворец труда, а не школы № 10, 7 и 11. Бывала она в госпитале – в школе № 10, в дневное время по конкретным вопросам, или если ее профессор приглашал. Начало деятельности огромного госпиталя требовало ее внимания, а каков быт профессора – этим она не занималась и знать поэтому не могла.
Удалось получить книги приказов за 1941, 1942 и 1945 годы эвакогоспиталя № 985, по мощности приближающегося к эвакогоспиталю № 1515, потому что численность раненых в нем достигала 750–800 и более человек. Он располагался в трех зданиях: головной корпус по проспекту Мира, второй в школе № 14 – в Покровке, третий – Политпрос (угол Лени на и Диктатуры). В декабре 1945 года эвакогоспиталь № 985 в здании по проспекту Мира реорганизовали в госпиталь для долечивания инвалидов Отечественной войны. Благодаря сотрудникам отдела кадров сохранились эти книги приказов. К сожалению, за 1943 и 1944 годы книги приказов не сохранились. Из книги приказов 1941 года установлено, что первые два месяца работники госпиталя стояли на довольствии в госпитале. Но потом распоряжением начальника УМЭП–49 сотрудники госпиталя с довольствия были сняты. Введена была в июле 1941 года хлебная карточная система. Для сотрудников выдача хлеба по карточкам позже была передана госпиталям. Средний начсостав был поставлен на довольствие по основному красноармейскому пайку выборочно за наличный расчет, то есть платно. Зачисляли на питание отдельных лиц, конкретных, на основании распоряжения начальника управления МЭП–49.
Так, приказом № 17 параграф 4 по госпиталю № 985 от первого августа 1941 года было «зачислено на довольствие по основному красноармейскому пайку, средний начсостав Иванова Т., Ознобихина М. А. на август месяц за наличный расчет.
Параграф 5. Средства в сумме 120 рублей (стоимость пайка) внести начфину Дербикову». Подобного плана приказы встречаются более часто в книге приказов за 1945 год, но опять же решения принимались индивидуальные. Руководство УМЭП–49, как правило, зачислялось на питание в госпитале № 985. Хирург Валентина Николаевна Зиновьева (ученица Войно-Ясенецкого), работавшая с ним в госпитале № 1515, а потом начмедом при УМЭП-49 тоже была прикреплена к красноармейскому пайку госпиталя № 985.
Приводим распоряжение помнач МЭП–49 инденданта II ранга (фамилия в росписи не разборчива)
Нач. госпиталя № 985
Зачислить на довольствие по норме № 3/13 (платное) приказа НКО № 312 на довольствие с 21 августа (на штампе УМЭП–49 стоит 1942 год) в/врача т. Зиновьеву В. Н.
Фамилия профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого в числе прикрепленных к довольствию госпиталя № 985 в книге приказов нам не встречалась. Обращает внимание, что это довольствие для руководства УМЭП-49 было закреплено за госпиталем № 985. Вероятно, не всем госпиталям это разрешалось. Если подумать, что располагался в центре города госпиталь № 985, и поэтому к нему закрепляли на питание платное. Но школа № 10, в которой располагался госпиталь № 1515, была тоже в центре города, в двух шагах – через дом от Управления МЭП-49. Почему доверие оказывалось по питанию сотрудникам ЭГ № 985, а не № 1515 – не ясно.
Н. А. Бранчевская свидетельствует, что в 1941 году профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий оперировал в основном в здании школы № 10 госпиталя № 15/15. Позже он будет оперировать и в других госпиталях, и во всех лечебных гражданских учреждениях города Красноярска – краевой больнице, военном гарнизоне, в госпитале школы № 14 и многих других.
Отношение к нему первое время в госпиталях города, скорее всего, вызывало удивление «Надо же, врач – и поп». Знали его те, кто с ним работал. Общаться с ним можно было только у кровати воинов и в операционной. С внешним миром у него отношений не было. Этому его научила система ОГПУ–НКВД. Он знал больше, чем кто-либо из окружающих коллег, что «молчание – золото. Слово, что воробей, вылетит, и не поймаешь. Язык, что огонь, который как спичка рождает пожар, беду. За каждое слова придется отвечать!» Школу жизни он прошёл более чем серьёзную.
Надежда Алексеевна присутствовала не раз на операциях, выполняемых профессором В. Ф. Войно-Ясенецким. Все врачи, которые имели свободное время, пусть даже полчаса–час, они стремились к его операционному столу, чтобы поприсутствовать – поучиться.
Оперировал профессор много, вместе с консультациями, «пожалуй, 90 % его времени на это уходило», – заметила Надежда Алексеевна. Оперировал с ассистентом. Медицинские сестры понимали его без слов. Работать с ним было легко. Выполнял он операции спокойно. Никогда во время операции не повышал голоса. Он четко каждое свое действие предварял комментариями о топографии, перечисляя на латинском языке фасции, мышцы, артерии, вены, нервы, какие ошибки нужно предупредить и как. Его работа скальпелем была точна до фантастики. Как говорит Надежда Алексеевна: «Подобной техники операций более не встречала». Топографическую анатомию Валентин Феликсович знал в совершенстве, блестяще. Наверное, лучше всех хирургов вместе взятых. Хирургов восхищала его техника операций. Нередко от восхищения и новизны увиденного они переглядывались. Операции были почти бескровными. Оперировал в основном на крупных суставах, костях, и не только, и на грудной клетке, брюшной полости… Никаких пособий у него не было, кроме его рук, а они у него были очень пластичные, ловкие и точные, несмотря на то, что они были у него крупные.
В. Ф. Войно-Ясенецкий сам писал, чтобы отработать способ региональной анестезии затылочного нерва он отпрепарировал 300 черепов, дабы изучить все варианты, в том числе атипичные выходы из отверстия черепа этого нерва. Операции проводил, не отрываясь от операционного стола, стоя по 9 часов, пока не прооперируют всех подлежащих и доставленных раненых очередным санитарным эшелоном в госпиталь, несмотря на его 64-летний возраст. Операционные санитарки по ходу работы за операционным столом снимали с профессора по две мокрые рубашки. Выполнялись операции в любое время суток, тогда, когда это было необходимо. Он жил при госпитале, и нередко его будили, если что шло не так, как следовало, и было опасно для раненого. Он всегда был готов по первому зову пойти к раненому на помощь. Доставлялись раненные воины в глубокие тыловые госпиталя Сибири в тяжелейшем состоянии, с осложнениями – нагноением ран, сепсисом (общим заражением крови) и раневым истощением всего организма. Поэтому общее состояние их было, как правило, тяжелым или крайне тяжелым.
Отношение раненных воинов, врачей и персонала госпиталя вскоре к Владыке Луке и профессору от удивления и настороженности незаметно перешло к очень уважительному.
В автобиографической книге В. Ф. Войно-Ясенецкий, вспоминая годы работы в госпитале г. Красноярска писал: «Раненные офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палаты утром, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях. По поводу ранения в большие суставы, излеченные мною, неизменно салютовали, мне высоко поднятыми прямыми ногами». Дело в том, что Валентин Феликсович разработал новаторские технологии операций, позволяющие не только исцелять огнестрельные и осколочные, гнойные поражения крупных суставов без антибиотиков, а еще и сохранить конечность, избежать ампутации конечности.
Вспомним фильм «В шесть часов вечера после войны». Когда Варя, главная героиня фильма, на полустанке услышала голос своего любимого, роль которого исполнял красавец, актер Столяров. Она увидела его, идущего с тростью, шагающего с одной несгибающейся ногой. Это чудо, сохранение конечностей в годы ВОВ, даровал новатор, профессор-хирург Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. Тогда как Главным военно-санитарным управлением при таких процессах, особенно пораженных крупных суставов, осложненных остеомиелитом и сепсисом, военным хирургам рекомендовалось ампутация конечности. И она в годы ВОВ не всегда оправданно широко применялась.
Надежда Алексеевна рассказывала, что когда кто-нибудь отваживался у В. Ф. ВойноЯсенецкого спросить: «Как вы можете быть и врачом, и священнослужителем?» А этот вопрос профессору задавали нередко, где бы он ни был. «Валентин Феликсович назойливому, бестактному человеку спокойно отвечал: «Вам это не понять». И как шел, так, не останавливаясь, проходил мимо него дальше. И разговор на данную тему заканчивался». Этот вопрос сопутствовал на всем жизненном пути Святителя Луки. При этом начмед замечает: «Религию он никому не навязывал. В операционной ЭГ № 1515 икон не было, и он в операционной не молился, когда она с ним работала. Никакого воина оперируемого внешним крестом не осенял. Хотя понимаем, что без молитв он не жил, и дел без молитв и благословения, осенения крестом не делал, как и операций. Не проявляя это внешне, он внутренне, мысленно, молча сердцем молился, не облекая внешне ритуальным действием.
В 1943 году Владыку Луку назначат архиепископом Красноярской и Енисейской епархии. Вот тогда он будет жить и трудиться в рясе и в помещении, и на улицах. Будет благословлять и внешне осенять крестным знамением православных верующих, просящих об этом. Будет открыто молиться в дворницкой перед операцией, о чем рассказывала фельдшер пересыльного медпункта УМЭП-49. А в 1941 и 1942 годах, он, еще политический ссыльный, жил и работал закованный «в кандалы» всякими надуманными правилами НКВД. Он дорожил тем, что его допустили к лечению воинов, и выполнял все установки энкавэдэшников. Не вызывал по глупости огонь на себя. Дорожил оказанным доверием – допуском к лечению воинов. Он знал, что только он может воинам оказать и организовать необходимую, качественную, высококвалифицированную и высокоэффективную оперативную помощь. Это на этот момент внешне было главным, но не внутренне.
До ВОВ Войно-Ясенецкий – основоположник проводниковой (региональной) анестезии и гнойной хирургии не только в России, но и в мире, – отбыл около двадцати лет в подвалах ГПУ-НКВД, тюрьмах, лагерях и ссылках. Претерпел много лишений, пыток, «конвейеров», побоев, не раз над ним висел приговор расстрела. И все это за то, что он встал во весь рост против кощунственного безобразия, издевательства над православным христианством и верой в Иисуса Христа. Именно это его побудило принять в 1921 году сан дьякона, а затем и священнослужителя. Несмотря на его заслуги перед Отечеством и миром научным, чаша политического террора не миновала его. Он преодолел боль, унижение, издевательство, не впал в уныние, обиду, роптание, а по собственной воле всегда молча служил своему народу и Отчизне.
В 20–30-х годах широким агитационным политическим кощунством советская власть взялась за безудержную борьбу с православием. Вспоминает один эпизод Надежда Алексеева из ее семейной жизни. «Тридцатые годы. Пасха. Праздник праздников. Мама ее пекла куличи. Дом был у них на два хозяина. Заходит соседка, жена машиниста паровоза, Юлия Красько, вся перепуганная и говорит: «Евлампия Акиловна, вы что наделали? От куличей на улице так пахнет! Вы же понимаете, что кто-нибудь пройдет мимо дома и по запаху узнает, что вы куличи испекли. Значит вы – верующая. Не время теперь куличи печь, а ну как?..» Семья Бранчевских была православноверующая, воцерковленная, всегда Праздник Праздников остался для них Торжеством торжеств, и посему несмотря ни на что, она на Пасху пекла куличи.
Показывать, что ты верующий и празднуешь двунадесятый праздник – Пасху, особенно в первые 15 лет советской власти, когда они ликвидировали православие и священнослужителей, и верующих, было чрезвычайно опасно. Евлампия Акилова от страха не за себя, а за мужа и дочь, за возможные последствия своего поступка, всё-таки нашла решение. Тут же куличи спрятала в подполье. Вот как реально висела угроза ареста над каждым, так как расправа была скорой.
И именно в это страшное, безумное время профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий встал против наступающей тьмы, мрака и апокалиптической зимы. При этом он встал один из профессоров и интеллигенции Ташкента, против полчищ безбожников, атеистов, против всей государственной системы и её мировоззрения. Против полчищ лизоблюдов, бесчинствующих, мира хаоса, надругательств, бесчеловечности, атеистических кощунственных карнавалов, когда жизнь человека не стала являться ценностью. А советская власть содержала огромную вооруженную армию, воюющую против своего народа. Теперь все это мы в реальном времени видим на Украине.
Надежда Алексеевна вспоминая рассказывает, что её встречи с профессором В. Ф. Войно-Ясенецким чаще всего были по его инициативе. Так произошла их вторая встреча, вскоре после первой. На которой он перед начмедом поставил задачу: чтобы всех воинов с огнестрельными и осколочными ранениями в крупные суставы, при прибытии санитарных эшелонов на станцию Красноярск, прямо со станции отбирали и направляли только в хирургическое отделение, им возглавляемое, что при школе № 10. В 1941 году в Красноярске было развернуто четырнадцать госпиталей, в дальнейшем будет всего развернуто двадцать. Все годы ее работы (1941–1942) данное распоряжение профессора неукоснительно выполнялось. К каждому эшелону отправлялся врач-рентгенолог Клюге или врач-физиотерапевт и по ЛФК А. Кашина с заведующим санпропускника. Только профессор мог оказать высококвалифицированную и высокоэффективную хирургическую помощь этой очень тяжелой категории раненных воинов, именно ему удалось воплотить, изучить и полно раскрыть всевозможные варианты затеков гноя при хронических гнойных остеомиелитах крупных суставов, костей. Впервые в мире этот прием был применен для изучения топографии нормальной анатомии здорового человека нашим великим хирургом Н. И. Пироговым. В то время как другой великий хирург В. Ф. Войно-Ясенецкий этот принцип применил к раскрытию особенностей растекания гноя от основного гнойного очага по межфасциальным, межмышечным, сосудистым пространствам в выше – и нижерасполагающиеся топографические области, создав новое направление в медицине – гнойную хирургию.
Следующая встреча Н. А. Бранчевской была также по просьбе профессора Валентина Феликсовича, и он, вскоре пригласив, сказал ей: «Врачей-хирургов нужно срочно обучать. Сейчас идет война, много поступает раненых с ранениями в крупные суставы. Хирурги подготовлены к общей хирургии, но они не готовы к лечению боевых травм костей и суставов. Нужно немедленно их научить по оперативной гнойной хирургии. Незнание не их вина, а беда! Так как этих знаний они не получали в вузах. Их нет и в имеющейся литературе. Им негде и не откуда было учиться». Поэтому он ставит задачу перед УМЭП-49 в лице начмеда Н. А. Бранчевской: «Хирургов всех госпиталей г. Красноярска до одного обязать приказом пройти курс учебы – повышения квалификации без отрыва от производства на базе им возглавляемого хирургического травматического отделения, располагающегося в школе № 10. Этот курс обучения он, профессор, будет проводить лично. Что незамедлительно было выполне но. Изданный приказ УМЭП-49 обязал всех хирургов пройти курс повышения квалификации по гнойной полевой хирургии. Еженедельно профессор 1–2 раза вел лекции. Иллюстративный материал Валентин Феликсович как художник выполнял сам. Кроме этого, по ходу лекции он мастерски сопровождал тут же на классной доске начертанные им схемы, рисунки и т. д. Пособий, руководств по топографической гнойной хирургии просто не было не только в России, но и в мире. Их еще не существовало, как и термина «гнойная хирургия».
Изданная профессором между второй и третьей ссылками книга «Очерки гнойной хирургии», первое ее издание в 1934 г., при третьем его аресте, в 1937 в г. Ташкенте было арестовано и уничтожено. Варвары. Не задумываясь, насколько ценен труд для военно-полевой хирургии страны, книга была уничтожена вместо внедрения материалов в преподавание вузов и в клиники. Энкавэдэшники стерли ее с лица земли. Все обучающиеся хирурги поочередно, в период прохождения курса ассистировали во время операции, проводимой профессором В. Ф. Войно-Ясенецким. Он обучал их топографии, оперативной хирургии на живом человеке, по ходу операции, так проходили вживую семинарские практические занятия, позволяющие начитанный теоретический курс перевоплотить в навыки, умения и опыт. Так приобретали опыт хирурги, самостоятельно выполняющие операции под контролем профессора, а затем самостоятельно на костях, суставах при огнестрельных ранениях, осложненных гнойным процессом.
Слушательница и участница первого курса лекций, читаемых профессором В. Ф. Войно-Ясенецким, была и начмед, акушер-гинеколог Н. А. Бранчевская. Она рассказывала свои впечатления о них: «Лекции Валентин Феликсович читал хорошо, доходчиво, красиво. Четко и логично излагал сложный материал. Ни прибавить, ни убавить к лекциям ничего не требовалось. Он читал такие лекции, которые кроме него больше никто никогда прочесть не сможет», – утверждает Надежда Алексеевна. Слушали его внимательно, «с открытыми ртами». За последующие 50 лет своей жизни таких лекций она не слышала более. Так все хирурги 14 развернутых в Красноярске эвакогоспиталей прошли осенью 1941 года курсы повышения квалификации по гнойной полевой оперативной хирургии. В каждом госпитале на 250 коек для тяжелых раненых работало 3–4 хирурга (один ведущий и два–три хирурга-ординатора), тогда как в госпиталях для легкораненых работал один хирург.
В книге приказов госпиталя № 985 обнаружен Приказ № 210 от 16 ноября 1942 года. Приводим его дословно
Параграф 1. Сегодня 16/XI–42 г. на лекцию профессора Войно-Ясенецкого из 985 эвакогоспиталя из 18 врачей пришло 7 человек.
Два врача дежурили по госпиталю, два имели выходной день, один в научной командировке, один врач был болен.
По неуважительной причине на лекции не были следующие врачи: Попова, Трученкова, Ильина, Михедько, Зенкевич.
За неявку на лекцию поставить перечисленных врачей на вид.
Учитывая исключительную ценность лекций, запрещаю по понедельникам давать врачам выходные дни.
Начальник эвакогоспиталя № 985 военврач II ранга Шварц.
Как свидетельствует данный документ, курсы повышения квалификации профессором В. Ф. Войно-Ясенецким действительно проводились и не один раз. Как видим, читал он лекции на этот раз по понедельникам, то есть один раз в неделю, и в 1942 году. Валентин Феликсович был весьма дисциплинированным и ответственным человеком, того же требовал от коллег. Не терпел расхлябанности, недисциплинированности, любил точность в выполнении всего и вся. Надежда Алексеевна рассказывала, что если он назначил встречу на 10:00, будь любезен, не раньше и не позже должен быть в назначенный час. Расхлябанность в учебе врачей безусловно его возмутила, и перед УМЭП-49 был поставлен вопрос о строгом посещении врачей. Поэтому вынужден был издать приказ начальник эвакогоспиталя № 985. В результате мы имеем документальное подтверждение проведения курсов повышения квалификации для хирургов по гнойной хирургии костей и суставов.
Однажды Валентин Феликсович обратился к начмеду Н. А. Бранчевской с личной просьбой. Он просил найти ему хорошего фотографа, дабы он сделал фотоснимки и негативы им лично выполненного иллюстративного материала. Он объяснил Надежде Алексеевне, что он написал и подготовил к изданию монографию «Очерки гнойной хирургии». И чтобы сдать её в издательство, нужно подготовить к ней фотоиллюстрации. Поэтому ему нужен фотограф, чтобы он сделал высококачественные фотоснимки и негативы. Задача эта для начмеда была не из простых. Она не знала в городе фотографов. Студий в городе было прилично, а кто из них «хороший фотограф»? – ей было неведомо, да и не разбиралась она в этом. С общей помощью, благодаря своей дисциплинированности и ответственности она-таки нашла отличного фотографа и отвела его к профессору. Тогда же фотограф сделал несколько фотографий Валентина Феликсовича в его кабинете за рабочим столом. Две из них Надежда Алексеевна сберегла до наших дней. Были сделаны фотографом и другие фото – групповое, где начмед Н. А. Бранчевская сидит среди раненых в офицерской палате, а во втором ряду стоит их врач. Возможно, этот же фотограф сделал общую фотографию коллектива хирургических отделений с профессором В. Ф. Войно-Ясенецким (они размещены в данной главе).
В 1942 году начальнику штаба, бригадврачу Иванову, УМЭП-49 пришёл запрос из Наркомздрава, который обязал выслать список опубликованных научных трудов профессора В. А. Войно-Ясенецкого. Кроме того, на него требовали выслать характеристику и пару его фотографий. Н. А. Бранчевской было поручено встретиться с профессором по данному вопросу. В понедельник при их встрече, профессору Надежда Алексеевна сказала о повелении Наркомздрава СССР, на что он ответил: «Он подчиненный человек и, конечно, к четвергу список публикаций подготовит.»
В назначенный день она явилась к нему. Профессор, подавая Надежде Алексеевне перечень статей, заметил: «Вместо того чтобы мне потратить время на воина, я занимался этим – никому не нужным списком». Список, переданный им начмеду, был изложен рукописно на трех листах с обоих сторон убористым, четким, плотным, разборчивым текстом. На ее удивление, на листах были написаны названия его статьей на английском, немецком и французском языках. Принесла она и подала три листка, с обеих сторон исписанные списком, научных статьей профессора своему начальнику УМЭП–49. А он, посмотрев листки, ее спрашивает: «Что это вы мне на разных иностранных языках принесли?» Надежда Алекксеевна ответила ему: «Дело в том, что большая часть научных работ В. Ф. Войно-Ясенецкого были опубликованы в иностранных журналах, а не в отечественных. Потому и изложены на разных европейских языках». Теперь этот список в рукописном изложении требовалось набрать на печатной машинке, так как Надкомздрав СССР требовал подать его в двух экземплярах, но напечатать машинистка не смогла, не было такого шрифта на печатной машинке. Переписать Надежда Алексеевна тоже не смогла, так как не владела ни одним из иностранных языков. Ведь она окончила лишь подготовительный класс гимназии, а далее образование с горем пополам получила в советской школе. Где все, ее окончив, не знали иностранного языка. Хотя и изучали. Начальник УМЭП–49 начмеду сказал: «Ну, Надежда Алексеевна, это ваши заботы… Все требуемое Наркомздравом будьте любезны выслать».
Решила она отправить список научных работ профессора в единственном экземпляре, им лично написанный.
Теперь встал другой вопрос о том, как написать о профессоре характеристику. Что писать о человеке при отсутствии о его жизни какой-либо информации? Знала только, что он был в ссылке в Большой Мурте и говорил, что был ранее в ссылке в Туруханске. Более о нем ничего не знала. Подумав, она довольно быстро приняла решение. Села и написала характеристику, описав его профессиональные и человеческие качества, которые уже ярко проявились за время работы в госпитале. По списку его научных трудов была видна значимость
Надежда Алексеевна среди выздоравливающих воинов в ЭГ № 1515
Здание школы № 10 – в годы войны было отдано под эвакогоспиталь № 1515 (4-й этаж надстроен в послевоенный годы)
и величие этого человека, которые ощущались ранее по его внешнему виду, манере поведения, достоинству, спокойствию, несуетности, разумности и в малом, и в большом. А главное, его мастерство оператора-хирурга за операционным столом, куда все хирурги стремились при малейшей возникшей возможности попасть и поучиться, его блестящее мастерство лектора и преподавателя о многом говорило – добром, высококлассном, талантливом хирурге, ученом и человеке.
Наблюдала Надежда Алексеевна его общение и поведение с больными. Бывало, уходит из жизни раненый, бежит медсестра со шприцом, а кто-то с кислородной подушкой. И вдруг подходит профессор с внушительной фигурой. Рост его был в два метра. Своей большой вытянутой рукой спокойно, молча отводит всех от умирающего и тихо говорит: «Не мешайте ему отойти в потусторонний мир».
Сам же молча, склонив голову над ним, стоял рядом с умирающим. Первое время это воспринималась с непониманием: сепсис, лихорадка под 41 градус. Как не оказывать помощь? Но он знал состояние всех раненых, особенно крайне тяжелых, им прооперированных. Прогноз был ему отдельных воинов ясен, он был неутешительным. Раненные вои ны преодолевали месяцами путь от фронта до глубокого тылового сибирского госпиталя, не проходя лечения. Как правило, к прибытию в Сибирь был уже общий сепсис. Тогда на вооружении у врачей не было антибиотиков, не было вообще какой-либо антибактериальной терапии. Стрептоцид появился в конце войны. При этом не было доктрины лечения гнойных ранений костей, особенно крупных суставов.
Первым в мире разработчиком этой доктрины был профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий. Второе издание «Очерков гнойной хирургии» было написано В. Ф. Войно-Ясенецким в Большой Мурте в первые три месяца войны. Но монографию под всякими предлогами не пускали к изданию. Маховик тьмы и зла крутился и делал все, чтобы передовая высокоэффективная доктрина по гнойной военно-полевой хирургии не была издана, даже при личном вмешательстве Сталина в 1943 года. Издали книгу «Очерки гнойной хирургии» только после войны, в 1946 году. Сколько ему пришлось пережить, когда его гнобили, но особенно когда гнобили научные его открытия столь важные и нужные во спасение раненных воинов и их конечностей. Поскольку главным управлением были даны установки для хирургов при гнойных поражениях крупных суставов, крупных костей, тем паче при развитии сепсиса, выполнять ампутации конечностей. В то время как В. Ф. Войно-Ясенецкий не только спасал раненных воинов, но и их конечности без антибактериальной терапии. Им была впервые тщательно разработана доктрина хирургического лечения гнойных огнестрельных и осколочных ранений, особенно крупных суставов.
Поэтому в те редкие случаи, когда раненный воин уходил из жизни, профессор ВойноЯсенецкий знал, что это тот случай, где даже он бессилен.
Несмотря на то что он делал все для спасения раненного воина, он переживал каждую смерть воина очень тяжело, особенно если это происходило на операционном столе. Смерть раненного воина наступала потому, что он доставлен был поздно, когда резервы организма уже были до предела истощены из-за расползания инфекционного гнойного процесса за пределы пораженного ранением сустава в близлежащие полости, поражая весь организм. У раненного воина уже была общая септицемия, поздняя стадия сепсиса. Нередко у них был только один шанс, чтобы выжить. Вот за таких профессор тоже брался. Надежда Алексеевна заметила: «А ведь их Валентин Феликсович спасал. Он разработал частичную и полную резекцию, гноем пораженных суставных поверхностей костей конечностей, формирующих сустав. Затем после отсечения гнойно-пораженных краев костей он стыковал обе кости, например, бедренную с большеберцовой. Кости срастались. Формировался анкилоз. Нога у такого воина не сгибалась, например, в коленном суставе. Однако конечность сохранялась и продолжала выполнять основную опорно-двигательную функцию. И больной мог ходить не на протезе, а на своей родной конечности».
Н. А. Бранчевская вспомнила событие судьбоносное, произошедшее с блестящим врачом-хирургом железнодорожной больницы г. Красноярска. Врач И. Коваленко был мобилизован в начале войны. Первый месяц он был ведущим хирургом одного из тыловых госпиталей Красноярска. Затем был в Красноярске создан санитарный эшелон, который был направлен на Западный фронт, а хирург И. Коваленко поставлен был начальником. Под Москвой их эшелон был бомбардирован с воздуха. В это время Коваленко оперировал раненого. Снаряд попал в операционный блок. При этом у врача Коваленко осколком оторвало одну нижнюю конечность в области верхней трети бедра, и осколком поразило коленный сустав оставшейся единственной конечности.
Раненый И. Коваленко был доставлен в Красноярский эвакогоспиталь № 1515, в здание школы № 10, спустя два с половиной месяца от момента получения ранения. К этому времени у него развился хронический гнойный остеомиелит коленного сустава единственной конечности, сепсис с выраженным истощением организма и депрессией. Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий провел операцию с резекцией пораженных участков костей коленного сустава со вскрытием всех гнойных затеков. Это позволило исцелить сепсис и сохранить единственную конечность. Что позволило Коваленко пользоваться сохраненной прямой конечностью. Профессор В. Ф. ВойноЯсенецкий спас жизнь коллеге Коваленко, находившиеся в крайне тяжелом состоянии, и сохранил единственную его нижнюю конечность. Это был тот случай, когда Коваленко имел только шанс на выздоровление, который профессор использовал для спасения его.
Надежда Алексеевна специально посещала раненного Коваленко, чтобы увидеть, как он передвигался по госпиталю, имея одну ногу, и при этом не сгибающуюся в коленном суставе, на костылях. Жена врача-хирурга Елизаветы Тарамино (Коваленко) с руководством управления железной дороги вселили надежду И. Коваленко и чаяние восстановить свою профессиональную деятельность, они убедили его нужность как опытного врача. Творцу Владыке Луке, удалось не только сохранить И. Коваленко единственную конечность, жизнь, но и справиться с депрессией, поверить в себя, в свою нужность и необходимость.
Врач И. Коваленко прожил до преклонных лет, служил рентгенологом, занимался активно общественной работой и лично сам обрабатывал огород на даче. Они с супругой воспитали сироту и дали высшее и среднее образование осиротевшим трем племянникам, рано лишившимся отца-кормильца.
Н. А. Бранчевская в 95-летнем возрасте, вспоминая о профессоре В. Ф. Войно-Ясенецком, говорила: «Это был волевой, умный, мудрый, твердый, прямой человек, в буднях не прихотлив, прост до величия при общении, великий хирург, подобного ему за долгую жизнь своей жизни она не встретила, в том числе когда служила на фронте в ВОВ». Владыка Лука оставался верным себе, религии, профессии хирурга и не скрывал этого.
Вспоминает она случай, произошедший в Восточной Германии после Победы. Большую часть фронтовых госпиталей тогда расформировали. А их фронтовой госпиталь оставили главным действующим, они должны были принимать тяжелораненных воинов из всех сворачиваемых госпиталей. Женщина-хирург, родом из Тамбова, доставила из расформированного фронтового госпиталя своих тяжелораненых. Когда начмед Н. А. Бранчевская принимала у нее раненых, между ними завязался разговор о передаваемых раненых. И вдруг врач из Тамбова ни с того ни с сего заявила: «Ох, какого я знавала блестящего хирурга, вряд ли такого еще встречу!» Надежда Алексеевна на нее внимательно посмотрела, вспомнила В. Ф. Войно-Ясенецкого и, ей в противовес, резонно и твердо сказала: «Ну что вы, хирург, с которым я работала, вот это действительно хирург от Бога!» Слово за слово выяснилось, что оба врача говорят об одном и том же, архиепископе Луке, профессоре-хирурге Валентине Феликсовиче Войно-Ясенецком. Так, в Германии Надежда Алексеевна вновь встретилась с ею обожаемым Валентином Феликсовичем.
Н. А. Бранчевская не знала, что в начале (феврале) 1944 года Владыку Луку, профессора Войно-Ясенецкого, Священный синод переведет из Красноярской в Тамбовскую епархию. Там В. Ф. Войно-Ясенецкий продолжил совмещение основной епархиальной службы сосвоей хирургической деятельностью. Он и в Тамбове станет ведущим консультантом тыловых госпиталей и будет активно оперировать. Врач из Тамбова рассказала, что она работала в Тамбовском эвакогоспитале, где он консультировал и оперировал раненых. Врачебный коллектив его настолько полюбил в Тамбове, что они В. Ф. Войно-Ясенецкого приглашали даже тогда, когда могли сами справиться.
Он был блестящий диагност, кладезь клинических знаний и хирург, истинный интеллигент, при этом доступный и безотказный. И они этим пользовались. Надежда Алексеевна, вспоминая о совместном времени её работы с ним в Красноярском эвакогоспитале № 1515, заметила что, профессор был скромным человеком. Он редко обращался с какими-либо просьбами, как правило, только по прямым рабочим вопросам или его научным делам. Но никогда не обращался по личным нуждам. Ей приходилось решать чаще все вопросы с заведующими отделениий.
Надежда Алексеева рассказала об оснащении оборудованием госпиталя. Тогда оно было скудным. В госпитале из инструментов было на вооружении: различные скальпеля, зажимы, ранорасширители, крючки, долота, пилы, молотки, ножницы, иглы, кетгутовые и шелковые нитки. Были в госпитале лаборатория и рентген-кабинет. С современным оборудованием и оснащением сравнивать невозможно. Хотя бы взять наркоз. Применялся тогда для общего наркоза эфир и хлороформ. Для местного обезболивания использовался новокаин.
Чаще давали эфирный наркоз, для которого была самодельная большая маска. Из проволоки делался каркас и обшивался клиенкой, в нее укладывалась в несколько слоев марля, куда наливался эфир. Маска накладывалась на нижнюю треть лица, то есть на верхние дыхательные пути и рот. Маска точно так же делалась для дачи наркоза с хлороформом, но в два раза она была меньше последней. Наркоз этот ингаляционный весьма был токсичный. Поэтому предпочтение отдавалось эфирному наркозу. Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий обучил хирургов красноярских эвакогоспиталей проводниковой (региональной) анестезии, которая выполнялась с использованием новокаина. Это была его первая научная разработка. В 1916 году он по этой теме защитил диссертацию в Москве на ученую степень доктора медицины.
При использовании этого метода с помощью иглы и шприца вводится анестезирующее (обезболивающее) средство в место выхода (у истока) той или иной ветви тройничного или седалищного, или другого нерва. В результате обезболивается вся нижняя конечность (при анестезии седалищного нерва на выходе из малого таза). Каждый из нас на себе ощущал разработанный и внедренный В. Ф. Войно-Ясенецким метод проводниковой анестезии, когда бывали на приеме у стоматолога. Ее проводят перед удалением зуба. К сожалению, при описании метода проводниковой региональной анестезии ветвей тройничного нерва и его применении не упоминается имя автора В. Ф. Войно-Ясенецкого как разработчика данного метода анестезии.
При общем наркозе эфиром или хлороформом нужно постоянно выводить вперед нижнюю челюсть и поддерживать ее в таком положении. Иначе язык западает и закрывает вход в трахею – дыхание останавливается, что может стать причиной гибели больного.
Первичная хирургическая обработка ран, особенно в полевых госпиталях, на передовых линиях фронта, проводилась «методом крикаина». Раненому воину давали стакан спирта, а затем проводилась – «методом крикаина» первичная хирургическая обработка, т. е. под крики больного. В операционной палате было до 12–15 операционных столов, на которых одного раненого снимали и тут же укладывали другого. Можно вообразить, что там происходило. Таково было состояние медицины к концу первой половины XX века, в том числе и анестезиологии (специальности в то время такой еще не было).
Далее Надежда Алексеевна рассказывала: «Валентин Феликсович круглосуточно находился в госпитале № 1515, работал в операционной (в день по 9–10 часов), или в перевязочной, или в палатах, или работал в кабинете, редко спускался на 1-й этаж в свою дворницкую». Основным интересом его жизни в тот период были воины. Оперировал, был на обходе, консультировал. Отбирал и обсуждал с врачами-ординаторами раненых, идущих на операции, проводил занятия с врачами-хирургами, читал, писал. Ни на один день не оставив свои научные исследования. В ее бытность поначалу профессор в другие госпиталя не ездил. Ему привозили воинов на консультации и на операции в ЭГ № 1515. Истории болезни он сам не писал, а во время операции их надиктовывал, шаг за шагом констатировал, что делали. Он ничего лично для себя и своего быта не просил. Завтрак, обед, ужин ему приносили в кабинет, а вечером в жилую комнату.
Из гражданского населения, по словам начмеда, в госпитале профессор никого не консультировал. Когда Надежда Алексеевна была на фронте, у ее мамы весной появились упорные боли в области желудка. Она была прихожанкой Николаевского храма, что в Николаевской слободе при кладбище, открытого в феврале 1943 года. Ей посоветовали прихожане обратиться к архиепископу Луке, профессору В. Ф. Войно-Ясенецкому, так как он консультировал всех обращающихся к нему больных после литургии. Лука бывал в храме в воскресные дни, всегда обращался с проповедью к христианам. Первая служба состоялась в Красноярске 27 февраля 1943 года.
Однажды Евлампия Акиловна после литургии подошла к Владыке Луке. Около него уже было несколько женщин. С каждой он беседовал отдельно. Наконец она смогла подойти к нему. Она попросила его благословения, протянув руки, сложенные ладонь в ладонь. Потом сказала, что ее беспокоят боли в желудке. При этом она заметила: моя дочь на фронте, она работала с вами в ЭГ № 1515. Он спросил: «А как ее звать, величать?» Она ответила: «Надежда Алексеевна Бранчевская». На что Владыка Лука сказал: «Ваша дочь достойная женщина. А по поводу вашей болезни. Купите козу. Пейте козье молоко. Это вам поможет, все равно лекарств, необходимых для вас, в аптеках нет». Они вышли с территории прихрамовой и шли по улице Лермонтова, ведя беседу. Вдруг Валентин Феликсович пригласил Евлампию Акиловну к себе на обед, так как был его день рождения. Следовательно, эта встреча состоялась 11 апреля 1943 года. На маму Надежды Алексеевны – Евлампию Акиловну – профессор произвел очень хорошее впечатление.
Узнала она о встрече мамы с профессором, когда вернулась с фронта в 1946 году. Войдя во двор дома, увидела двух бегающих коз и козленка, чего отродясь у них не было. Ни скот крупнорогатый, ни иной другой они не держали и никогда не откармливали. Водились у них только дворовой пес Джек и кот Васька в доме.
В обязанности начмеда ЭГ № 1515 входила организация встреч санитарных эшелонов, выгрузка раненных воинов и доставка их в госпиталь. А поскольку имелось распоряжение профессора по отбору тяжелораненых с поражением крупных суставов и костей с доставкой их в госпиталь, расположенный в школе № 10, с получением УМЭП-49 телефонограммы о прибытии каждого санитарного эшелона на станцию Красноярск, нужно было ей обеспечить доставку врача с заведующим санпропускника и транспортом. Эшелоны санитарные в 1941– 1942 годах приходили часто, и много доставляли раненных воинов. По свидетельству операционной медсестры К. Шубкиной госпиталя № 1515, одновременно доставляли до 140 раненых. Повторяясь, Надежда Алексеевна сказала, что принимать раненых в госпиталя Красноярска стали в середине сентября 1941 года. Изучение книги приказов эвакогоспиталя № 985 показало, что конкретной даты поступления раненых не выявлено. Однако если по 6 августа 1941 года приказы свидетельствовали о зачислении в штаты сотрудников, то с 7 августа 1941 года стали назначаться ответственные дежурные по трем корпусам, которыми были врачи, политруки и интенданты. Как правило, назначались как суточный наряд.
Приказом № 26 по ЭГ № 985 от 14 августа 1941 года указан перечень организованных медицинских отделений и других служебных подразделений с перечислением фамилий работающих в них.
Приказ № 37 госпиталя № 985 от 30 августа 1941 года констатирует выполнение распоряжения УМЭП–49 об отправке двенадцати бойцов в распоряжение школы связи г. Красноярска. Они из числа выздоравливающих раненых или из числа команды военнослужащих при данном госпитале, к сожалению, не известно.
И впервые из приказа № 70 по эвакогоспиталю № 985 от 6 октября 1941 года узнаем о 225 раненных воинах, относящихся к числу уже выздоравливающих. Которым полагалось с 7 октября 1941 года выдавать дополнительно 800 граммов хлеба на основании приказа наркома обороны СССР за № 279. Все полученные данные также свидетельствуют, что в госпиталя Красноярска стали санитарные эшелоны доставлять раненых где-то к середине сентября. Поскольку более двухсот раненых, отнесенных к выздоравливающим, для их лечения, безусловно, потребовалось времени до месяца и даже более.
С шестого октября в приказах стали постоянно фиксировать, сколько зачислено на госпитальное довольствие, сколько из них выздоравливающих и должных получать дополнительный паек, а сколько слабых ранбольных (полагаю, тяжелых и очень тяжелых).
К концу года тысячекоечный госпиталь № 1515 был переполнен. Второй задачей начмеда тылового госпиталя было обеспечение лечебного процесса всем необходимым. Хотя партийные и исполнительные органы власти г. Красноярска делали все для обеспечения глубоких тыловых эвакогоспиталей. Однако они испытывали все годы войны нехватку перевязочного материала, хирургического инструментария, медикаментов и рентгенопленки. Всё это было головной болью начмеда. В Красноярских госпиталях, как и во всех тыловых, бинты использовались многократно. Их стирали, хлорировали, кипятили, сушили и мотали. Красноярцы в госпиталях не использовали мох для перевязок, как это было в иркутских госпиталях. Также сложности были и с кадрами. Не хватало врачей, особенно опытных хирургов. На работу в госпиталя тыла отправляли работать хирургами непрофильных специалистов-терапевтов, педиатров, стоматологов, то есть людей не подготовленных к хирургической деятельности. Нехватка была и среднего медперсонала. Была большая текучесть кадров среди среднего, младшего персонала и рабочих.
Когда осенью 1942 года открыли в Красноярске государственный мединститут, основанный на осколках эвакуированных четырех Ленинградских институтов (двух медицинских, стоматологического и санитарно-гигиенического) и Воронежского стоматологического, то студентов обучалось на курсах медсестер со 2-го курса мединститута, часть которых шли работать медсестрами в госпиталя, совмещая работу с учебой. Учеба в институте шла по сокращенной программе в две смены. Поэтому единицы студентов мединститута шли работать в госпиталя. Согласно книгам приказов по госпиталю № 985, такое наблюдалось в 1945 году. В Красноярск в 1941–1942 годах шли эшелоны эвакуированных заводов с западных границ со всеми сотрудниками и их семьями. Среди членов семей эвакуированных были врачи и медсестры. В основном они и пополняли коллективы тыловых госпиталей. Таким образом, коллектив слагался из случайных кадров, что требовало большой работы по обеспечению его сплоченности, профессионализма и исполнительской дисциплины.
Огромный госпиталь № 1515 буквально штормило. Раненые, прошедшие на фронте окружение и отступление, вели себя неадекватно с персоналом. Профессор писал своему сыну Михаилу в письме, что ему еще никогда не приходилось работать «в таком невероятном коллективе». Из-за нехватки врачей в госпитале № 1515 начальник краевого отдела здравоохранения прикомандировл на месяц двух врачей из других госпиталей. Как отмечала ревизионная комиссия, при наличии такого блестящего хирурга, имея ввиду профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого, все его труды «низводят ни во что. И только к концу 1942 года удастся с кадрами наладить работу».
В обязанности начмеда входила функция обеспечения консультаций редких специалистов: окулиста, оториноларинголога, стоматолога. Так как ранения у воинов были комбинированные разных областей тела и органов.
Раненый, если не мог быть переведен в специализированный госпиталь, то оперировался в данном госпитале с привлечением специалиста. В первые годы войны была острой проблема по обеспечению раненных воинов протезами, костылями, тросточками и т. д. Не сразу в Красноярске было налажено производство этих приспособлений. В 1942 году будет налажено данное производство в городах Боготоле и Новосибирске. Первые отечественные протезы, как правило, были громоздкими, тяжелыми, и хождение на них было мукой. Но и эту проблему пришлось красноярцам оперативно решать.
Как обобщила Надежда Алексеевна: «Все, что относилось к обеспечению раненых в медицинским отношении, лежало на ответственности начальника медицинской службы».
В конце 1941 года перед начмедом Н. А. Бранчевской встал архисложный вопрос, куда выписывать инвалидов воинов после завершения этапа лечения в хирургическом отделении. После выписки раненого ему, как правило, требовалось восстановительное лечение и реабилитация. Были госпиталя, развернутые в доме отдыха «Енисей» г. Красноярска, а в крае – на курортах озер Шира, Тагарское и Учум.
Часть раненных воинов на восстановление отправляли в родной дом в сопровождении медсестер. Затем они возвращались, проходили повторно врачебно-медицинскую экспертизу при гарнизонном военном госпитале г. Красноярска. Где решали, годен ли к строевой службе, если нет, то тогда рассматривали, годен ли он к трудовой службе на заводах. Инвалиды I–II группы, не годные к несению любой службы, получали белый билет. Сложнее было с раненными воинами, у которых родные дома находились на оккупированной территории, и отправить их было начмеду некуда. Государство эту проблему пустило на самотек, и все тыловые госпиталя сделались ее заложниками. Идут с фронта санитарные эшелоны с ранеными, до 8 теплушек в каждом. Нужны в госпитале свободные койки для приема с фронта прибывших раненых, а они заняты воинами, уже не нуждающимися в стационарном лечении. Начмед в этой проблеме оказался главным виновником.
Надежда Алексеевна вспомнила, как однажды вызвал профессор ее и сурово спросил «Почему 50 выписанных раненых еще занимают койки? Когда же вы примете меры и освободите койки?» В госпиталях очень важен такой показатель, как «оборот койки», поскольку поток свежего поступления раненых с фронта был интенсивный. А куда их начмеду девать? Вначале она просила гражданские лечебные учреждения их принять на себя. Вскоре они отказались принимать выписанных из госпиталей раненых. У них были задачи не менее важные: обеспечить лечение и быстрое восстановление рабочих заводов, обеспечивающих своими изделиями фронт.
Вторым шагом начмеда по решению данной проблемы стали просьбы к районным больницам, взять на себя инвалидов воинов. Так, в райбольницу Большой Мурты были переведены спинальные, обездвиженные раненые, без ног и рук, как и в другие райбольницы. Инвалидных домов в 1941–1942 годах для них в стране не было создано. Вопрос зашёл в тупик. При имеющихся структурных подразделениях инвалидов войны девать стало некуда. В ноябре 1942 года Н. А. Бранчевская получила приказ о её переводе в резервный госпиталь в должности начмеда, расположенный в Манском районе, в селе Шало. Как она сказала «Я была счастлива», – так как проблема воинов-инвалидов ее довела до депрессии. В конце 1942 года в Рыбинском районе открыли госпиталь для инвалидов Отечественной войны, а для требующих восстановительного лечения раненых – пересыльный пункт в деревянном здании по ул. Красной Армии, в бывшей гостинице крайкома партии. Но только все это произошло уже после отъезда Н. А. Бранчевской из города Красноярска на фронт.
В декабре 1945 года в Красноярске госпиталь № 985, что был развернут в центре города, реформировали в госпиталь инвалидов Отечественной войны (пр. Мира). Который таковым является и по настоящее время. Об этом начмед Н. А. Бранчевская не ведала. Она уже трудилась начмедом фронтового госпиталя.
В конце войны в тыловых госпиталях появился порошок стрептоцида и мазь Вишневского. Вот весь арсенал медицинских препаратов, который был на вооружении врачей для лечения раненых в годы ВОВ. При таком скромном оборудовании и лекарственном обеспечении тыловых госпиталей две трети раненных воинов возвращали в строй фронтовой и на трудовой. В Красноярске возвращали на фронт 58 % воинов, перенесших тяжелые ранения, с учетом тылового фронта (заводов) – около 72 %. Спасали жизнь и достигали таких отличных результатов благодаря новаторским технологиям операций, разработанным и внедренных профессором Войно-Ясенецким, а также благодаря выхаживанию раненых добрыми и милосердными сибиряками. Боролись за каждого воина, как за своего родного и дорогого человека. Благодаря еще и донорам, которые сдавали кровь в том числе и добровольно во спасение воинов.
Своим трудом глубокие тыловые госпиталя приближали победу. Медработники болели за Отчизну, за свое дело и воистину творили чудеса. Молились, были с Богом, поэтому были упорны на пути к победе, а не равнодушны, совесть их была оголенной. Страх был в людях перед судом Божиим и людским. Это делали люди, не какие-то иные, а те, пережившие Большой террор 1937–1938 годов. Какова же была любовь и каков патриотизм к Родине, какая сила воли, мужества, решимости в них! Они смогли суметь отбросить личную боль, обиду, простить и, вопреки ужасным репрессиям, еще творящимся внутри страны, с трепетом, и самоотверженностью сражаться на поле битвы за жизнь, здоровье защитника Отечества, с первых минут, часов, дней, месяцев, годов все 1448 дней Великой Отечественной войны, не щадя живота, отдавая свои жизни за родную Россию.
Пример тому – жизнь двух врачей: профессора Архиепископа Луки (Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого) и Надежды Алексеевны Бранчевской. Страх репрессий не только не погубил их души, а закалил их, сделал их сильными, беззаветно любящими Отчизну, свой многострадальный народ, свою родную землю – на любом поприще, где бы они ни оказались, куда бы их ни закидывала судьба, какие бы скорби они ни переносили, везде они проявляли свою высокую любовь и профессионализм, совесть, трудолюбие, упорство к достижению цели, принципиальность, правдивость. Не роняя своей чести и достоинства.
На зло они давали отпор или не реагировали, не боясь сказать честно оценку делам подлецов, будь он даже судья их судеб.
Как сама о себе сказала Надежда Алексеевна: «В жизни она не была приспособленцем. Во главе всего была работа. Будучи руководителем госпиталя тылового или фронтового, медсанчасти, доверенным врачом ж. д., я была высокотребовательная, жесткая. Делала по совести то, что входило в мои функциональные обязанности. Я не очень была удобоварима». Не был удобоварим и епископ Лука, доктор медицинских наук, профессор В. Ф. ВойноЯсенецкий. Он не терпел бездушия, безответственности, халатности, недисциплинированности, и нежелания совершенствовать свой профессионализм. Два врача, жизнь которых в 1941–1942 год ВОВ шла рука об руку в эвакогоспитале глубокого тыла № 1515 г. Красноярска.
Один – гигант ученый и практик, гений, хирург, одновременно духовник, проповедник, епископ Лука, а другой – рядовой врач-хирург, акушер-гинеколог и организатор этого же госпиталя № 1515. Объединяет их величие православного духа, сила воли, мужества, жажда правды, поиск истины, любовь и сострадание к ближнему, сражающемуся за Родину. Их простота до величия, серьезность, принципиальность в главном, огромное трудолюбие. Умение трудиться красиво в любых условиях, решимость и упорство в достижении цели – их общие черты характера оставили о себе добрую память. Свет их неземной светит и греет как настоящее поколение живущих, так и будущих. Будем помнить о них, о их духовном и трудовом подвиге и стараться равняться на них. «Имеющие глаза да увидят, имеющие уши слышать да услышат».
На 103-м году своей жизни Надежда Алексеевна заявила: «Я себя считаю счастливым человеком, так как могла работать с удивительным человеком Владыкой Лукой, профессором В. Ф. Войно-Ясенецким и ему помогать, который в 2000 году был причислен священным синодом к лику Святых в земле Русской просиявших». Только она жалеет по сию пору, что почестей должных при его работе в госпитале № 1515 ему не было оказано, которых он был достоин.
Узнала она о его сложных, тяжких зигзагах жизни только в двухтысячных годах, спустя 60 лет после работы с ним в ЭГ № 1515, прочитав книги о его столь непростой жизни. Воистину «прошедшего все огни и медные трубы» как бы сказал наш люд. С ее слов: «Валентин Феликсович был волевой, умный и мудрый, твердый и прямой человек. Он был неприхотлив, прост до величия. Великий хирург, подобного ему не пришлось больше ей встретить на своем долгом жизненном пути врача, в том числе и на фронте. Вопреки не простым обстоятельствам атеизма, он оставался верным себе и религии. И не скрывал этого!»
Надежда Алексеевна была всю свою сознательную жизнь его рупором. До последних своих дней (даже за несколько месяц до смерти) давала интервью студентам, врачам, медицинским работникам, ветеранам войн, журналистам, создателям телевизионных фильмов, священнослужителю Греции (епископу Никандру), своим близким и друзьям. Она без устали рассказывала о своих встречах с гением – врачом и Святителем Лукой. В предпоследний год жизни – 2013-й, она встречалась с ректором КрасГМУ профессором И. П. Артюховым, тележурналистами и сама посетила за полгода до смерти поезд-амбулаторию Красноярской железной дороги имени В. Ф. Войно-Ясенецкого в связи с пятилетним юбилеем его деятельности. Так Надежда Алексеевна, красноярский рядовой врач, стала женщиной-легендой!
Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий – это уникальный феномен в истории отечественной медицины, православия и культуры, которой по советскому времени – в лихой кровавый век был белой прекрасной птицей, летающей свободно, вопреки «законам» несвободной страны. Он сочетал энциклопедические, научные, богословские знания и веру великого христианского служителя, будучи при этом доктором медицинских наук и профессором. Он был целителем душ и тела – гениальным хирургом, мыслителем, богословом и проповедником. При этом, отдавал пальму первенства духовному – «проповедовал Царство Божие и исцелял больных», как сказано о Иисусе Христе в Новом Завете. Труды его бесценны, значимы и используются по настоящее время: «Проводниковая анестезия», «Очерки гнойной хирургии» «Дух, душа и тело», «Избранные проповеди священнослужителя» – на самые что ни на есть животрепещущие, жизненноважные вопросы человечества. Его жизненный путь полон высокого нравственного достоинства и трагизма. Двадцать лет (с 1923 по 1942 год) он был гоним в стране Советов, атеизма и безбожия, крупный ученый с мировым признанием. Однако он, вопреки всему, был награжден за научные труды Сталинской премией I степени. Более половины которой (130 из 200 тысяч рублей) он отдал детям, сиротам войны. Вот кого встретила и боготворила врач Н. А. Бранчевская, считая за счастье, что судьба свела в ВОВ ее с ним на врачебном поприще.
Родился Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий в г. Керчи 27 апреля 1877 года в семье провизора. Род Ясенецкий-Войно, так величался их род при монархии, по 1929 год. Имел род довольно древние корни, которые уходят в XVI столетие. Приставка «Войно» свидетельствует, что их род служил воинами Отечеству.
Его представители служили при дворе польских и литовских королей. Постепенно их дворянский род обеднел. Дед Валентина Феликсовича, как он сам о нем пишет, жил в «курной избушке» в Синезском уезде Могилевской губернии. Ходил дед в лаптях, но имел в собственности мельницу. Могилевская губерния была местом ссылок, особенно дворян. При расколе православной церкви – при Патриархе всея Руси Никоне – земли Белоруссии и Прибалтики принадлежали к некогда дотоле могущественному польско-литовскому государству, а при Петре I – России. Мать его, Мария Дмитриевна, происходила из мещан Харьковской губернии. Отец Святителя Луки – Феликс Войно-Ясенецкий – получил образование и выбрался из «глуши деревенской». Имел в Керчи свою аптеку. Однако через два года продал ее, так как должных доходов аптека не давала.
В связи с чем их семья переехала в г. Кишинев, где Валентин окончил 3 класса гимназии. Перед девяностыми годами они перебрались на жительство в Киев. Служил отец на государевой службе. Жили они в добротной многокомнатной квартире на Крещатике. Семья была большая, состояла из семи человек. Родители Валентина Феликсовича – мать Мария Дмитриевна, в девичестве Кудрина, и отец Феликс Станиславович – и пятеро детей (две дочери и три сына). Мать была православного вероисповедания, доброй, сострадательной женщиной, «усердно дома молилась» и во славу Божию творила добрые дела среди немощных, больных, нуждающихся в помощи. Отец был католик, очень набожный и религиозен. В. Ф. ВойноЯсенецкий писал: «Отец всегда ходил в костел и подолгу молился дома. Он был удивительно чистой души человек и всем доверял». Таковым был и Святитель Лука, сын его Валентин. Когда он уезжал из Тамбова в Симферополь, его сопровождал священнослужитель. Владыка Лука спросил, что бы он ему пожелал. На что священнослужитель сказал: «Вы очень доверчивы. Этим пользуются не совсем с чистыми помыслами люди. Меньше доверяйте людям». Но Лука таковым же остался и в Симферопольской епархии. Если можно говорить о наследственной религиозности, то, как пишет Валентин Феликсович в своей автобиографичной книге «Я полюбил страдания», что «веру унаследовал, главным образом, от очень набожного отца».
Валентин Феликсович, учась в Киевской гимназии, одновременно окончил довольно успешно Киевскую рисовальную школу. Много рисовал. Как и художник Нестеров, посвятил свои художественные работы Киево-Печерской лавре и паломникам.
Был даже участником передвижной выставки в Киеве, что тоже повлияло на его духовность.
Когда В. Ф. Войно-Ясенецкий с отличием окончил Киевскую гимназию в 1896 году, то в качестве вознаграждения от директора получил книгу Новый Завет. Несмотря на то, что в гимназии им преподавали Божий закон, и он изучал Новый Завет (Евангелие). Однако он счел должным прочесть его вновь. Перечитывая Новый Завет, он в буквальном смысле слова был потрясен осознанием смысла ряда текстов Нового Завета.
Он пишет: «Ничто не может сравниться по огромной силе впечатления, с тем листом Евангелия, в котором Иисус, указывая 70 апостолам на поле созревшей пшеницы, заметил «Жатвы много, а делателей мало». На что Валентин возопил: «О Господи! Неужели у тебя мало делателей?!» А давайте спросим себя, а много ли мы знаем делателей, равных Святителю Луке в лихом ХХ веке? Это был призыв Господа Бога лично к гимназисту Валентину Войно-Ясенецкому. Это потрясение и этот призыв Божий, лично ему посланный, привел его к выбору своего жизненного и профессионального пути.
Много лет спустя, возложив на себя крест Христа Спасителя – Голгофу – он, вспоминая, писал: «Когда Господь призвал меня делателем на ниву свою, я был уверен, что это Евангельский текст был мне первым призывом Божьим на служение ему».
И все-таки вначале он избрал путь художника, уехав в Санкт-Петербург и поступив в художественную Императорскую академию. А там, по воле Божией, ему пришли помыслы «Вправе ли он заниматься, тем что ему нравится?» А правильно ли он выбрал свой профессиональный путь? Да, он с детства любил рисовать, потому и успешно окончил рисовальную школу. И его начинает терзать мысль: «Тот ли он избрал жизненный путь? Он, будучи художником, какую пользу принесет народу?» Мысли, такие вопросы, которые тогда летали в воздухе, волновали все молодое просвещенное поколение России. Они шли в народ, желая облегчить ему жизнь.
В это время толстовская философия запала в душу Валентина Войно-Ясенецкого. 30 октября 1897 года он написал Л. Толстому письмо, чтобы он его принял в Ясную Поляну. Ответа не пришло. Он решил ехать в Ясную Поляну и посвятить всю свою жизнь – служению простому мужику – народу. По промыслу Божиему в руки Валентина Феликсовича попал богохульный труд Льва Толстого зарубежного издания «В чем моя вера». Прочитав который, Валентин понял, что толстовство – есть не что иное, как издевательство над православием. Отрезвев, он с толстовщиной покончил. Задумаемся, как молодой человек в 15–16 лет смог столь трезво отличить добро от зла, истинное православное учение от суррогата, за который Толстой будет отлучен от церкви.
В итоге размышлений о правильности избранного жизненного пути Валентин Феликсович в Санкт-Петербурге окончательно решил отказаться от профессии художника и избрать вместо живописи медицину, так как это будет «полезно для страдающих людей». Он себе сказал: «Я не вправе заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно страждущим людям». Это весьма поучительный пример для молодого нынешнего поколения, как нужно подчинять свою волю во благо ближнего. Это сложно, но возможно. Валентин Феликсович решает поступать на медицинский факультет в Санкт-Петербургскую военно-медицинскую академию. Однако на медицинском факультете уже не было вакансий и его не приняли.
Он вернулся в Киев и поступил на юридический факультет, так как у него был «ярко выраженный интерес к гуманитарным наукам, в особенности к богословию, философии и истории», с тем, чтобы на другой год перевестись на избранный им медицинский. Однако тяга к рисованию побудила его поехать в 1897 году в Германию, Мюнхен, где он поступил в частную художественную школу профессора Книрра. Но через три недели он вотрезвился и вернулся в Киев. Весь этот год с группой товарищей усилено занимался рисованием и живописью, чуть ли не ежедневно посещая Киево-Печерскую лавру.
Следующим его юношеским увлечением было народничество. Его желанием было как можно скорее помочь немощным, бедным, что его побудило идти учиться на фельдшера или сельского учителя. С юношеской горячностью Валентин Феликсович во второй половине 1887 года явился к директору народных училищ Киевского учебного округа, дабы устроиться в одну из данных школ. Директор «оказался, умным, проницательным человеком», оценил его народнические устремления и по-отечески его отговорил, убедил Валентина поступать на медицинский факультет. Хочется заметить, что две сильных его сущности: душа художника и народника – обе боролись за право быть реализованными. Побеждает в нем сила духа страдальца за боль слабого, нуждающегося в его помощи. А в жизни своей он смог объединить и реализовать по советским временам несовместимое – хирургию с богословием. Воистину все врачи должны быть духовными целителями и телесными.
Избрал он медицинский факультет Киевского университета имени князя Святого Владимира, куда он и поступил в 1898 г. При этом у него было почти отвращение к естественным наукам. И все-таки он смог преодолеть это отвращение и поступить на медицинский факультет. Валентин Феликсович в автобиографии пишет: «Это соответствовало моему самоустремлению быть полезным для крестьян, так плохо обеспеченных медицинской помощью». Для современной молодежи будет интересно и поучительно увидеть муки юноши, поступившего вопреки данному ему дару художника и взявшегося за учебу ему нежеланную.
«Когда я изучал физику, химию, минералогию, у меня было почти физическое ощущение, что я заставляю мозг работать над тем, что ему чуждо. Мозг, точно сжатый резиновый шар, стремился вытолкнуть чуждое ему содержание. Тем не менее я учился на одни пятерки и неожиданно чрезвычайно заинтересовался анатомией. Изучал кости, рисовал, дома их лепил из глины, а своей препаровкой трупов сразу обратил на себя внимание своих товарищей… Уже на втором курсе мои товарищи единогласно решили, что я буду профессором анатомии, и их пророчество сбылось». Спустя семь лет В. Ф. Войно-Ясенецкий защитит диссертацию на ученую степень доктора медицины и ему присвоят ученое звание профессора. Так сбылось пророчество его сокурсников. На третьем курсе на кафедре топографической анатомии и оперативной хирургии, он страстно увлекся изучением операций на трупах. Умение весьма тонко рисовать и любовь к форме перешли в любовь к анатомии и тонкой художественной работе при анатомической препаровке и при операциях на трупах.
Как сам подметил Валентин Феликсович, «из неудавшегося художника я стал художником в анатомии и хирургии». Уже на третьем курсе он довел до художественного совершенства свою оперативную технику. Профессор П. И. Морозов, заведующий кафедрой топографической анатомии и оперативной хирургии, констатировал, что студент Валентин Войно-Ясенецкий «страстно увлекался изучением операций на трупах». Это отработка перевязки крупных артерии, в разных отделах конечностей, а потом уже их перевязка в грудной и брюшной полостях – это была ювелирная, сложная хирургическая деятельность. «От простого к сложному» – девиз первого хирурга России Николая Ивановича Пирогова, – Валентин с успехом одолел. Этому способствовали воспитанные в нем родителями трудолюбие, решимость, упорство до самозабвения, внутренняя дисциплина и, конечно, воля. «Медицина это не только наука, это есть искусство».
Одновременно он совмещал учебу в университете с работой в кружке изобразительного искусства. Далее учась на старших курсах, он будет продолжать много оперировать на оперативной хирургии, факультетской и госпитальной хирургии.
Знания топографической анатомии он довел до совершенства. Валентин Феликсович знал ее в любой области или отделах тела и на всем его протяжении, где бы ни была рана. Он свои действия при операции сопровождал рассказом, какой ствол артерии или ее ветвей, нервы, вены, органы у него в операционном поле.
И это действительно так. Его мастерством оператора удивлялись и восхищались все, кто с ним работал в операционной, в том числе все им исцеленные больные и раненные воины в эвакогоспиталях г. Красноярска, Томска, Иркутска, Новосибирска и других городах России. За что бы он ни брался в своей жизни, с невероятным упорством познания проникал в глубину патологического процесса, отрабатывая до скрупулезности мастерство оперативной техники, в том числе готовя проповеди на ту или иную тему. Научные знания топографической анатомии он довел до совершенства.
В. Ф. Войно-Ясенецкий в автобиографии описывает свой профессиональный практический путь. Начал он свою хирургическую практику сразу по окончании университета в марте 1903 года в Киевской глазной клинике. Оперировал не только в клинике, но и у себя дома, где ему мама – Мария Дмитриевна – помогала содержать и выхаживать больных. Затем он добровольцем отправился на Русско-японскую войну с госпиталем Киевского Красного Креста. Где в военном тыловом госпитале г. Читы будет оперировать раненных воинов.
Он пишет, что «в военном госпитале было развернуто два хирургических отделения. Одним заведовал опытный одесский хирург, а другим поставили заведовать его, молодого врача, хотя было еще два хирурга и значительно старше его. Он, вчерашний студент, сразу же развил большую хирургическую работу, оперировал раненых и, не имея специальной подготовки по хирургии, стал сразу делать крупные ответственные операции на костях, на черепе. Результаты были вполне хорошими, несчастий не было». На самом деле специализацию по хирургии он осилил еще в университете, так как много оперировал.
В работе, как он пишет, ему помогала книга французского хирурга Лежара «Неотложная хирургия», которую он тщательно проштудировал перед поездкой на Дальний Восток. Кроме того, он еще перед отъездом накупил других нужных книг и тщательно их изучал на протяжении трехнедельного пути от Киева до Читы. В Чите он женился на медсестре Анне Васильевне Ланской, там же они обвенчались. По окончании Русско-японской войны, в конце 1905 года вернулся в Россию, Киев.
Затем устроился в том же году на работу в Ардатовскую городскую больницу Саратовской губернии, где столкнулся с большими трудностями и опасностями применения общего наркоза. В то время давался наркоз ингаляционный с применением токсических веществ: хлороформа и эфира.
И на этом начальном этапе практической хирургической деятельности он в Ардатове сделал вывод, что необходимо по возможности избегать ингаляционного наркоза и как можно шире заменять местной анестезией. При этом он стал тщательно изучать эту проблему в медицинской зарубежной и отечественной периодической печати. В Ардатове он столкнулся и с другой нерешенной проблемой – весьма распространеными гнойными процессами. Больные поступали с запущенными стадиями. Так во весь рост перед начинающим хирургом встали проблемы: боль и гной – ответа на них вузовские знания не давали, в руководствах по хирургии также знаний не было.
В. Ф. Войно-Ясенецкий перебирается в еще более захудалую и нищенскую Курскую губернию, в село Верхний Любаж Фатежского уезда, где он был единственным земским врачом во всех ипостасях: хирург, акушер-гинеколог, стоматолог, терапевт, педиатр, инфекционист, гигиенист и организатор. На 10 койках он широко оперирует и скоро приобретает такую известность и славу, что «больные к нему пошли со всех сторон и из других уездов Курской губернии и даже из соседней Орловской губернии». Как он пишет: «В Верхнем Любаже оперировал с девяти утра до вечера, успевал разъезжать по большому участку его обслуживания, по ночам исследовать микроскопические препараты, делать рисунки и готовить для публикаций материал». Для чего на собственные средства купил микроскоп. Он читал, углубляя и совершенствуя свои теоретические знания. Научил и привил ему любовь к хирургии и микробиологии киевский хирург и высококвалифицированный микробиолог, заведующий клиники хирургии А. Д. Павловской, прошедший стажировку в Парижском институте. От него он познал некоторые аспекты микробиологии. Научные изыскания он вел с первых шагов своей практической деятельности, будучи неудовлетворенным, он решительно взялся за разрешение этих волнующих проблем – боль и гной – сам.
По 1917 год он работал земским врачом в Саратовской, Курской, Ярославской губерниях, а также на Украине. Он столкнулся с высокой детской смертностью, эпидемиями тифа, малярии, холеры, чумы, оспы. Самой распространенной патологией в деревнях были гнойные процессы. Поэтому он начинает изучать эту проблему и погружаться в нее. По мере накопления опыта его деятельность как хирурга приобретала размах, по тому времени изумляющий коллег. Он выполнял операции на почках, позвоночнике, суставах, глазах, гинекологические и другие сложные операции. Не менее его волновала проблема обезболивания операций, которым он был не удовлетворен. Были случаи, когда из-за хлороформного наркоза он чуть было не потерял оперируемого больного. Изучая зарубежную литературу, благо знает два европейских языка – английский и немецкий, он натыкается на статью Брауна о региональной анестезии. Он становится увлечен этой возможностью усовершенствовать обезболивание. И решает ехать в Москву для поступления в аспирантуру. В это время он глава семьи, единственный ее кормилец. Имел уже детей: сына Михаила и дочь Елену.
В 1908 году поступает в Московскую хирургическую клинику профессора П. И. Дьяконова, одного из основоположников школы отечественной хирургии. Валентин Феликсович становится экстерном (аспирантом) данной клиники. Он изучает европейскую литературу по избранной им теме «Региональная анестезия». Сразу же он взялся самостоятельно изучать третий иностранный язык – французский. Проучившись год, он переходит на заочную экстернатуру, потому что нужно было кормить семью. Устраивается в Переславле-Залесском в городскую больницу, в период отпусков ежегодно выезжает в Москву для продолжения научных исследований.
В 1916 году он блестяще защищает свой завершенный труд на ученую степень доктора медицины. Издает небольшим тиражом монографию «Региональная анестезия». На ученом совете его оппонент, известный хирург Мартынов, дал отзыв: «Мы привыкли к тому, что докторские диссертации обычно пишутся на заданную тему, с целью получения высших назначений по службе и научная ценность их невелика. Но когда я читал вашу книгу, то получил впечатление пения птицы, которая не может не петь». Так высоко оценил диссертационную работу!
Другой оппонент сожалел, что он не ведал, что Войно-Ясенецкий творил на чердаке их института. Там Валентин Феликсович отпрепарировал 300 черепов, дабы изучить все нюансы выходов веток тройничного нерва из отверстий в черепе. Что очень важно было для отработки метода введения иглы в целях успешной инфильтрации на выходе из черепа тройничного нерва и его ветвей, дабы получить обезболивание области глазницы, верхней и нижней челюстей. В. Ф. Войно-Ясенецкий является одним из отечественных основоположников обезболивания, что в ХХ веке выльется в отдельную отрасль знаний – анестезиологию. Тогда же Варшавский университет наградил Валентина Феликсовича премией имени Хайнацкого за лучшую научную работу, пролагающую новые пути в медицине. Так будет на всем его пути, за что бы он ни брался, он превращал «алмаз в бриллиант».
К 1916 году у него было четверо детей – три сына и дочь. В связи с болезнью супруги (туберкулез легких) Валентин Феликсович принимает участие в конкурсе на должность главного врача г. Ташкента – солнечного города с сухим климатом, богатого фруктами и овощами, что очень требовалось для исцеления жены. После Февральской революции они уезжают в Ташкент, где он работает в Новогородской больнице главным врачом и ведущим хирургом. Поначалу все складывалось хорошо. Подходящий климат, хорошая отдельная пятикомнатная квартира, любимая работа, изобилие продуктов, фруктов, овощей. Жене стало получше.
Но скоро все поменялось. Начались бои в городе. Продукты исчезли. В больнице, постоянно попойки, разборки среди раненых и больных, разгул. Управы на них никакой не было – это же красноармейцы, им все было дозволено. Работник морга – разгильдяй, не раз получавший выговора за невыполненную работу и пьянство, – стал революционером. В 1919 году он арестовал главного врача Войно-Ясенецкого и хирурга Ротоберга и повел их на железнодорожную станцию. Туда, где работала тройка реввоентрибунала и вершила суд над восставшим Туркменским полком, растреливая каждого. Это стало известно его супруге, и она, осознав, что вряд ли он вернется живым, а у нее, больной, на руках останется четверо детей, которых неведомо ей чем кормить, впала в панику и депрессию. Чудом Валентин Феликсович, к тому времени уже известный и уважаемый хирург, был замечен лидером партии большевиков Ташкентского комитета ЦКПБ, явившийся в здание этого судилища. Который был крайне удивлен, что врач находится среди тех, кого вводили и тут же, после скорого приговора суда, расстреливали. Партийный руководитель вошел в судную комнату и вскоре вернулся. Забрал врачей и отправил их в больницу. Валентин Феликсович, несмотря на то, что был конец дня, тут же пошел оперировать тех больных и раненых, которые были назначены по плану на данный операционный день. Хладнокровностью его и выдержкой можно было восхищаться. И ею воистину восхищались коллеги.
Для жены Анны Николаевны это событие стоило жизни. С этого дня Анна Ланская больше уже с постели не вставала и через тридцать дней, в ноябре 1919 года, умерла.
В. Ф. Войно-Ясенецкий все это тяжелое для него время днем работал – оперировал, а ночью дежурил у постели умирающей жены. Когда она умерла, он сам вычитывал у ее гроба псалтырь.
Читая псалтырь, он вдруг понял, что Господь лично ему сказал: «Поселит он неплодную в доме своем, как мать, радующуюся о детях своих» (Псалом 112; 9). Рано утром в 7 часов он пошел к своей операционной сестре Софии Сергеевне Валенской, достучался и рассказал ей о воле Господа. На что она дала свое согласие. Так он ввел в дом свой мать, радующуюся «о его четырех сиротах детях», младшему из которых, Валентину, было всего шесть лет. Это была удивительная воля Господа. Это чудо, что ее услышал Валентин Феликсович. Но то, что совершила операционная сестра София Сергеевна Валенская, незадолго до этого утратившая мужа, белого офицера, погибшего на Гражданской войне, и не имеющая своих детей, было подвигом. Она одна будет поднимать и воспитывать детей Валентина Феликсовича все годы его арестов, тюрем и ссылок, не будучи ему никем. И это при месячном окладе в 220 рублей в советское время.
Валентин Феликсович, еще когда работал в Переславле-Залесском, всей семьей довольно регулярно стал ходить на воскресную службу в храм, имел даже постоянное место. Он очень плотно общался и окормлялся монахиней женского монастыря. После смерти жены он стал постоянно посещать церковь. Однажды после его блестящего выступления в храме на приходе епископ Ташкентский Иннокентий, провожая Войно-Ясенецкого, сказал ему: «Вам нужно стать священником». Эти слова Валентин Феликсович воспринял как волю Господа и ответил: «Коль вы так считаете, то я согласен». На ближайшей воскресной литургии он был посвящен в сан диакона, через неделю – в священника.
Шла весна 1921 года, он по-прежнему успешно работал главным врачом и хирургом городской Ташкентской больницы, являлся инициатором создания на базе фельдшерской школы Ташкентского медицинского факультета. Ему предложат организовать и стать заведующим кафедры топографической анатомии, оперативной и судебной медицины. С чем он также блестяще справлялся. Нередко ночью по прежнему его вызывали в больницу. Он без ропота шел, ночами оперировал, а утром вставал вновь за операционный стол, чтобы оперировать плановых больных.
31 мая 1923 года в Пантижабе он тайно принимает монашеский постриг, где же и хиротонисан во епископа Ташкентского тремя ссыльными епископами сосланными в Узбекистан. Ему при хиротонии дали имя Евангелиста Луки, который как и Валентин был врачом и художником. Вернувшись, он приступил к работе. В ближайший воскресений день он как епископ провел литургию. Еще через неделю, отслужив воскресную литургию, он вернулся домой, а ночью стук в дверь и арест.
Надо заметить, что еще в 1921 году, приняв сан священника, Валентин Феликсович, придя на работу, сделал заявление о том, что теперь к нему нужно обращаться только как к отцу Валентину, а не по имени и отчеству, как это было раньше. Кроме того, он пришел в больницу в рясе, в ней же читал студентам лекции. Ташкентский университет открыли осенью 1920 года. В операционной городской больницы от. Валентин повесил икону Божией Матери. Больного на операционном столе и участников операций осенял крестным знамением. Приступая к операции изображал крест в области, где будет произведена операция, начертав его у больного иодом. И это в то время, когда повсюду в стране шла открытая борьба со священнослужителями. Когда кощунствовали над храмами, снимая кресты и купола. Своим хождением по городу в рясе отец Валентин очень нервировал ташкентское начальство. Появились священники – обновленцы, переметнувшиеся на сторону большевиков.
Они стали захватывать храмы. Владыко Лука вел с ними непримиримую войну. Некоторые боялись его метких выражений, четко показывая народу, кто они. Он учил народ сохранять искреннюю веру православную в Иисуса Христа сына Божиего. В больнице пытались говорить с ним, чтобы он снял рясу и убрал из операционной икону. Он на это никак не реагировал. Тогда партийцы убрали из операционной икону. В институте подговоренные студенты выступили против него, профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого. Тогда Валентин Феликсович отказался оперировать, пока не вернут икону в операционную. Помог Господь. Привезли жену крупного партийного руководителя с острой болью в животе. В больнице авторитет его был абсолютным. Больная категорически отказалась, чтобы ее кто-то из хирургов оперировал.
Она настаивала на том, чтобы оперировал ее только Войно-Ясенецкий и никто другой. Тогда ее супруг, лидер большевистской партии, дал слово от. Валентину, что завтра икона будет в операционной. После чего больная была Валентином Феликсовичем прооперирована, а на завтра икону вернули в операционную на прежнее место. Из-за глубокого уважения к нему, за его профессионализм руководители партии, исполнительской власти, управления ОГПУ, декан медицинского факультета жалели отца Валентина и терпели рясу, игнорировали его нетерпимость к агитационной безбожней пропаганде, проводимой широко в Ташкенте и по всей стране. Но после того, как партийные власти узнали, что он принял сан епископа, они долго не совещались и через 10 дней его арестовали.
Первый арест состоялся 10 июня 1923 года. Как всегда, явились в ночи нежданные гости тьмы и зла. Перевернули все в квартире на глазах детей и арестовали Владыку Луку, увезя его с собой в черном воронке. Осудили его по 58-й статье и отправили в Москву своим ходом без надзора, то есть он ехал в обычном купе пассажирского поезда. Народ православный любил его, и, узнав об его отправке в Москву, прихожане легли на рельсы и на несколько часов парализовали движение поездов. О чем он узнает, вернувшись уже из ссылки в 1926 году. По прибытии в Москву епископ Лука явился в управление ОГПУ. Они его отпускают на неделю. Что позволило ему встретиться с Патриархом Тихоном и даже совместно с ним дважды служить на литургии. Патриарх Тихон благословил его на двойное служение: священнослужение и хирургическую деятельность. Через неделю он явился в ОГПУ. На этот раз его арестовали, отправили в Таганскую тюрьму, а позже на поезде через Тюмень и Новосибирск в Красноярский край в ссылку. Несколько дней в г. Красноярске по его прибытии он содержался в Савельевских подвалах ОГПУ.
Владыка Лука был очевидцем того, как на протяжении двух ночей в Савельевских подвалах ОГПУ расстреливали казаков. Потом этапом его с другими ссыльными отправили в г. Енисейск. Там он снимет хорошую квартиру с двумя комнатами, на втором этаже по ул. Ручейной. Дом стоял супротив Спасского мужского монастыря. В. Ф. Войно-Ясенецкий разовьет в Енисейске большую хирургическую деятельность. Излечит целую семью слепорожденных. Очередь на прием к нему вырастет так, что придется вести предварительную запись, которая была расписана на три месяца вперед.
Храмы в большинстве своем в Енисейске уже были порушены и закрыты или заняты живоцерковниками (обновленцами). Он начнет проводить службы церковные у себя на квартире. Будет посвящать дьякона в сан священника, осуществлять монашеский постриг послушниц разоренного женского Иверского монастыря. Столкнется Владыка Лука с безобразными безбожными карнавалами оголтелых комсомольцев. Начнет активно вести дискуссии с ними. Но и на этом он не остановится. Он проявил волю и решимость, самовольно открыл закрытый властью Преображенский храм для проведения служб церковных, так как народ, приходящий на литургию, в его квартире уже не вмещался. Этого стерпеть органы местной власти не могли, хотя авторитет его как блестящего хирурга сложился уже огромный даже среди партийных лидеров.
После захвата и открытия храма в марте 1924 году Владыку Луку арестовали и отправили севернее Енисейска, в маленькую деревушку на речке Хая. Когда его везли, он ночью в заезжем доме увидел больного с гнойным остеомиелитом плечевой кости. Попросил дать ему бытовые щипцы и с их помощью удалил огромный секвестр плечевой кости. В деревне Хая Мотыгинского района он один оперировал на лавке больного с катарактой. При этом изза отсутствия должных инструментов выполнял операцию перочинным ножичком. В обоих случаях операции были сделаны успешно, и тот, и другой больной были исцелены.
С ним в ссылке были две монашки, им постриженные в Енисейске: Валентина и Лукия. Через три месяца в Хаю за ним приехали и увезли в Енисейск для отправки его в Туруханск. Где он будет продолжать, согласно благословению Патриарха Тихона, двойное служение. Его епископа почитали. Народ в Туруханске подавал каждое утро сани к квартире, покрытые ковром, и везли его в больницу или монастырь. Народ осознавал, кому они оказывают высокие почести. Они относились так, как полагалось относиться к Владыке-епископу. В монастыре был живоцерковный священник (обновленец), который, поговорив с Владыкой Лукой, осознал свое заблуждение, исповедался, прошел обряд и был вновь принят в лоно православной церкви. Потом они стали совместно вести православные христианские службы и отпускать требы.
Все это туруханским властям не нравилось. Епископ не видел ничего худого в отношении к нему народа. Он посоветовал властям обратиться самим к народу, запретить подавать ему сани с ковром и не протягивать руки для получения благославления. Хирургическая его практика подарила еще большее уважение и любовь к нему. Тогда председатель исполкома Бабкин вызвал его и велел в течение ближайшего времени отправляться в ссылку. Подогнали сани с лошадью и милиционером, молодым человеком, и отправили на семьсот километров севернее от Туруханска в сторорну Ледовитого океана. Так он оказался в Плахино, где было всего пять избушек. Но через несколько месяцев его срочно вывезли из Плахино в Туруханск по требованию народа. Оказывается, взбунтовался туруханский люд. Погиб крестьянин, который нуждался в оперативном лечении, а операцию некому было ему провести. Народ взял вилы и другие орудия и пошел на исполком. Председатель исполкома Бабкин, бывший тасеевский партизан, испугался. Бежать ему от гнева народного в тундре было некуда, тут же он распорядился и отправил нарочного за Владыкой.
Владыка Лука будет работать в Туруханске до декабря 1925 года. Срок ссылки у Луки завершился летом 1925 года, но энкавэдэшники в очередной раз нарушили законность и права ссыльного. Срок ему продлили на неопределенное время. Владыка Лука заболел, что заставило исполком эвакуировать его в Красноярск. В конце декабря 1925 года на санях Владыку Луку доставят через полтора месяца в Красноярск. Он прибудет в город перед Рождеством Христовым и остановится у епископа Амфилохия в Воскресенском соборе. Будет принимать и консультировать больных. Сможет прооперировать в больнице по ул. Вейнбаума двух сложных больных. Отслужит с епископом Амфилохием Рождественскую всенощную, и тут же после всенощной по требованию ОГПУ будет посажен в поезд и отправлен домой. В Ташкентском институте ему работать не позволят, как и в больнице. Он будет принимать в снимаемом им домике бесплатно больных.
Его повторно арестуют 6 мая 1930 года. На этот раз будет отбывать ссылку в Архангельске, работая врачом. По возвращении в 1933 году в Ташкент, по его настоянию будет открыто 30-коечное отделение гнойной хирургии первое в нашей стране. Где он будет трудиться хирургом и научно разрабатывать новое направление в медицине – гнойную хирургию. Владыко Лука займется завершением написания книги «Очерки гнойной хирургии», которая будет им издана в 1934 году. Вскоре он понял, что нужно готовить второе издание этой книги. У него накопился новый, дополняющий и углубляющий данную проблему материал. Он по-прежнему священнодействовал, что было бельмом для бдительной организации, тогда уже называемой НКВД.
Возглавил НКВД СССР Н. Ежов, льстец, мечтающий о беспредельной власти, который развел в стране Большой террор. Доверие Сталина, его наставника в преступных делах, окрылило его. Ежов начал, как теперь говорят, люминацию – подчистку тех, кто чудом остался в живых из священнослужителей, дворян, кулаков, казаков, служивших в армии Колчака. В эти годы, как правило, применяли высшую меру наказания.
Владыку Луку 30 декабря 1937 года вновь арестовывают, где дважды применяют к нему пытки «конвейером» до 13 суток. Он, протестуя, дважды голодает до 18 суток, его избивают. Владыке Луке в это время шёл 60-й год, но он сохранял контроль над происходящим и кропотливо письменно опровергал все обвинения. Его довели до галлюцинаций, алиментарного истощения и развития миокардиодистрофии. После очередной пытки он теряет сознание. Дети в это время не ведают, где он и что с ним.
Его госпитализируют в тюремную больницу, а затем спустя два года вышлют в ссылку в село Большая Мурта Красноярского края, расположенное в 110 км от Красноярска. В Красноярск он прибыл в феврале 1940 года, а в начале марта его отправят этапом в конечную точку – Большую Мурту. Ему как больному по медицинскому предписанию разрешено было добираться на санях. Так, в начале марта он прибыл в Большую Мурту и сразу около 12 часов ночи явился к главному врачу районной больницы Барскому.
Главный врач, год назад окончивший Ленинградскую медико-хирургическую академию, на работу не принял профессора. Хотя и было распоряжение крайздрава ссыльных врачей принимать на работу. Барский был коммунистом и врачом со стажем в один год. Он был ярым безбожником, за заслуги – усердие в политической работе в вузе был вознагражден, принят в кандидаты, а затем и в члены коммунистической партии. Кому, как ни ему, было известно, что полагалось за общение и тем более за поддержку не просто священника (иерея, протоирея), а епископа. Барский дорожил своими «достижением» – членством в партии ВКП(б). Так что он 63-летнего старика, его коллегу и профессора, отправил в никуда, то есть на улицу и на голодную смерть. И это был врач, у которого главными чертами характера должны были быть совестливость и сострадание к ближнему, старшему коллеге.
Исполком, райком благовидно ушли от решения вопроса по устройству профессора. Лука писал сыну Михаилу, что ему первое время было непросто с жильем. В Большой Мурте, когда одновременно ссыльных по 100–200 человек этапировали, то их размещали в пожарке. Утром приходили председатели колхозов и молодых, сильных, работоспособных ссыльных брали на черновую работы в колхоз. Остальным нужно было самим думать, на что и где они будут питаться и где жить. В поезде Владыку Луку обокрали уголовники, все ценное (деньги, вещи) из чемодана унесли. Таким образом, оставили Луку без каких-либо средств к существованию и без имущества. Он не имел средств и пристанища, где бы на ночь можно было голову приклонить. Он смиренно терпел многие скорби и нужды.
Бедствовал он, в прямом смысле слова, с начала марта по 17 апреля 1940 года. Установлено, что он выполнял любые случайные работы. Так, очевидец тех дней Лидия Коваленко (ребенок, 8 лет, дочь репрессированного отца) встретилась впервые с Лукой во дворе райисполкома (двухэтажном доме слева, в конце прямой ул. Трактовой, если в центр села ехать от автобазы). Он с молодым рыжим, высоким парнем прибалтийцем, обутым в сабо, листовой пилой распиливали двухметровые чурбаки леса. В письме к сыну Михаилу Валентин Феликсович писал: «В Красноярске нас недолго продержали в какой-то пересылочной тюрьме на окраине города. И оттуда перевезли в село Большая Мурта, около ста тридцати верст от Красноярска. Там я первое время бедствовал без постоянной квартиры… я едва ходил от слабости после очень плохого питания…»
Видимо, он сам обращался не однократно в исполком и райком партии, где приняли решение принять профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого на работу в Большемуртинскую больницу «консультантом-хирургом и окулистом, под личный контроль и личную ответственность главного врача Барского». С большим трудом В. Ф. Войно-Ясенецкому удалось получить разрешение на работу в районной больнице. Приказом по Большемуртинской больнице В. Ф. Войно-Ясенецкий был принят на работу 17 апреля 1940 года, то есть спустя почти полтора месяца после прибытия в село.
В приказе была указана зарплата в сумме 220 рублей, тогда как у врача она была 450–480 рублей. Установлен факт того, что имелось распоряжение крайздрава о приеме ссыльных врачей на работу. В Красноярском краевом госархиве обнаружено письмо крайздрава, в ответ на запрос отправленное на имя главного врача Ачинской городской больницы… Крайздрав ответил: «Можно принять ссыльного врача». Непонятно, почему так поступил главный врач Большемуртинской больницы, не приняв профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого. В Больше муртинской больнице профессор будет много и успешно оперировать во всех областях тела, включая головной мозг, лечить трахому у детей. Будет много творчески работать над вторым изданием книги «Очерки гнойной хирургии».
Еще будучи в Ташкентской тюрьме, он написал письмо Наркому обороны К. Ворошилову, чтобы ему, ссыльному профессору, разрешили поработать в Москве в библиотеках, поскольку он пишет очень важный для военно-полевой хирургии труд. Осенью в 1940 году он получил приказ Наркома обороны о позволении политическому ссыльному В. Ф. ВойноЯсенецкому выехать в Томск для работы в университетской библиотеке. Где он за два месяца просмотрит и переведет на русский язык статьи по гнойной хирургии всех зарубежных журналов. За это время профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий прочитает студентам и профессорско-преподавательскому коллективу Томского медицинского института лекцию по гнойной хирургии. Ответит на волнующие их вопросы, подберет в музее кафедры патологической анатомии, руководимой профессором Миролюбовым, плоские кости с гнойными поражениями, необходимые ему для книги. Будет лечить профессора Федорова, заведующего кафедрой факультетской хирургии с тромбофлебитом глубоких вен нижних конечностей. Позже он из Б. Мурты повторно будет направлен краевым УНКВД из Красноярска в Томск для консультации и повторного лечения профессора Федорова, уже с тромбофлебитом глубоких тазовых вен. Неоднократно по приказу краевого управления НКВД профессор будет из Б. Мурты выезжать для консультаций и проведения операций в г. Красноярск в гражданских лечебных учреждениях.
Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий с 30 сентября 1941 по февраль 1944 года будет работать в г. Красноярске ведущим хирургом ЭГ № 1515 и ведущим консультантом всех госпиталей и ЛПУ г. Красноярска. В феврале Священным синодом будет создана епархия Красноярская и Енисейская, епископом которой будет назначен Владыко Лука. Тогда же он будет возведен в сан архиепископа. 27 февраля 1943 года была проведена первая за годы войны литургия на базе Никольского храма при Николаевском кладбище.
Владыко Лука в конце августа выезжал в г. Иркутск на межрегиональную первую научно-практическую конференцию ведущих хирургов глубоких тыловых эвакогоспиталей Сибири и Забайкалья: в марте 1943 года – на вторую в Новосибирск. В декабре 1943 года будет участвовать в работе конференции в Красноярске. Везде его доклады были программными, продолжительностью от полутора и даже до трех часов (в Иркутске), обязательно сопровождаемые показательными операциями.
В 1943 году он вылетит в Москву для избрания Патриарха России и Священного синода. С февраля 1944 по 1946 год он будет служить епископом Тамбовской и Мичуринской епархии, а с 19 февраля 1946 по июнь 1961 года – возглавит Крымскую епархию.
В 1945 году архиепископ Лука за исключительные заслуги перед Русской православной церковью будет награжден бриллиантовым крестом на клобуке.
В декабре 1945 года председатель Тамбовского облисполкома вручит архипастырю-хирургу медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». В 1946 году Постановлением Совета народных комиссаров СССР, выдающийся хирург, профессор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений был награжден Сталинской премией I степени. Он выступал неоднократно на окружных и краевых совещаниях, всюду и везде с марта 1943 по 1961 год был в рясе с крестом и панагией.15 марта 1944 года он писал сыну Михаилу «Только теперь, в Тамбове, я чувствую себя в полной мере архиереем».
За первые шесть месяцев в Тамбове профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий проконсультировал более 1000 раненых и выполнил около 90 тяжелых операций. Врачи и больные его боготворили. В операционной г. Красноярска с 1943 года, когда Владыко Лука стал епископом Красноярским и Енисейским, он стал молиться, в операционной сам себя крестом осенял и весь медперсонал, участников операции. К ним всегда обращался: «Ну что, голубушки, у вас все готово? Его тихий голос как-то сразу успокаивал и настраивал на доверительное расположение во время операции… В операционной всегда была полная тишина».
Участвовало по ходу операции два врача-ассистента и две операционные медсестры. Операция была по поводу ранения с поражением печени и кишечника. «По окончании операции Владыко Лука всегда опять всех благословлял, своей рукой осенит крестным знамением и уходя подходил к нам, медсестрам, говоря: «До свидания, спасибо, голубушки. Ваши руки хорошо помогали!» Сказав эти слова, он целовал наши руки. Для нас это было неожиданно, не от каждого доктора, да еще в такое время, медсестрам оказывали такое почтение» (Из воспоминаний медсестры Людмилы Семеновны Лесных. В. А. Лисичкин, 2011, с. 77–79).
Активная деятельность архиепископа Луки по восстановлению епархии, открытию кафедрального собора в Тамбове и 14 церквей в области не на шутку встревожила Тамбовского уполномоченного Медведева. Он написал донос председателю Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г. Г. Карпову. «Владыка без разрешения уполномоченного разрешил проведение богослужений в некоторых селах. На литургиях священники-обновленцы исповедовались принародно, дабы их вернули к служению в лоно православной церкви». По этим поводам писались на Луку очередные доносы. Тамбовчане его проповеди стали записывать, столь они были востребованы – это был Божественный свет после длительного периода духовного голода. Было записано 50 проповедей. Доносы, поступившие в Москву уполномоченному по религиям страны Г. Г. Карпову – о молитвах, благословлениях в операционной, о проведенных проповедях, о явке Владыки Луки на межобластное совещание в полном архиерейском облачении сделали свое дело. В результате Г. Г. Карпов настоял, чтобы Патриарх Сергий дал письменное указание архиепископу Луке. Закончилось это для архиепископа Луки переводом его в Крымскую епархию, г. Симферополь.
Его облачение вызывало неприятие и у крымских партийцев, профессоров и врачей. Из-за этого ему не разрешили в крымских лечебных и учебных учреждениях давать консультации, оперировать, читать лекции, если он не снимет свое облачение. Уполномоченный Крыма по делам религии, имея армию соглядатаев и доносчиков среди работников церкви, следили за Владыкой Лукой и строчили все те же доносы. О его проповедях доносилось, что они несут антиправительственные мысли.
Владыка Лука оставался самим собой, он свято верил и требовал строго и полного исполнения священнослужителями своих обязанностей. С приходом Н. Хрущева к власти храмы под тем или иным предлогам вновь стали повсеместно закрывать. Священников не хватало, пригласить священника из других регионов страны архиепископу не разрешалось, каждый шаг нужно было согласовывать с уполномоченным по церковным делам.
Когда он был лишен в больницах заниматься хирургией, Владыка Лука написал на двери своей квартиры объявление о том, что он дает бесплатно консультации нуждающимся. Жил он в плотном режиме дня. В 1956 году он полностью утратил зрение и последующие годы служил, будучи незрячим. Тексты молитв запоминал на память. В соборе свободно ориентировался без чьей-либо помощи. У людей, не знавших, что он незрячий, даже не возникало мысли о его недееспособности из-за этого. Владыко Лука при жизни стал прозорливцем и чудотворцем – святым человеком.
Не стало Архиепископа Луки Крымского – великого, гениального хирурга и ученого – 11 июня 1961 года. Весь город провожал любимого ими Владыку. Вопреки распоряжению власти, его гроб несли на руках все 3 км по центру города до последнего места упокое ния. Люди сидели на крышах домов, стояли вдоль улиц всего его последнего пути, вливаясь в процессию. Весь его путь был усыпан розами. Постоянно пели: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас».
После его успения стали наблюдаться чудеса исцелений тех, кто приходил на его могилу или молился дома, прося его помощи. В Греции его имя свято чтут, где построено во имя Святого Луки 30 храмов и часовен.
В 2000 году Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) был причислен Московской патриархией к лику святых (в 1996 г., на Украине и в Красноярске).
Предыдущая часть Следующая часть
Cодержание книги
Вверх
Сотрудницы ПРВЗ помогали не только в разгрузке раненых, а и в стирке, и мотании бинтов, в уходе за ранеными, одаривали их нужными мелочами, подкармливали их. Хотя сами не доедали и испытывали постоянное чувство голода. Главное, они беседуя с раненым, духовно его поддерживали. Читали им литературу, газеты.
б) необходимо остановится и о порядке «оформления» и изъятия членов организации – правых. Несомненно, по правым УНКВД – был нанесен большой удар и значительно их разгромили, ну – а после этого работники УГБ НКВД (Леонюк, Журавлев, Матусевич, Блинов и др.) встали от «чекистского головокружения» – на прямой путь фальсификации и злоупотреблений, гнались за цифрами, за количеством правых, совершенно не учитывая действительность, а именно, как в краевом центре, так и на периферии, встали на путь клеветничества на районных руководителей, не только работников РК ВКП(б), но и членов бюро ВКП(б) предРИКов, работников политотделов совхозов, МТС и т. д., но и на работников УНКВД КК.