Все дальше уходят от нас годы Великой Отечественной войны с немецким фашизмом. Скоро уже мы будем отмечать 71-й год со дня Великой Победы. Но в памяти навечно запечатлены страдания и ужасы, горе и немыслимые человеческие потери. На Красноярск фашисты не сбрасывали бомбы, но был голод и холод, и, конечно, постоянный страх за сыновей, матерей, мужей и отцов, сражающихся лицом к лицу с фашистами на фронте.
В памяти запечатлено, как женщины и дети вырубают изо льда Енисея бревна, чтобы не замерзнуть в лютые морозы, садят в землю не картошку, а очистки от неё, как мама в два-три часа ночи бежит к окошечку в магазине, чтобы занять очередь за скудным хлебом по карточкам, простоять до утра на морозе в надежде в страшной давке получить заветные кусочки хлеба. И не дай Бог после этого опоздать на работу хотя бы на 10 минут! Действовали законы военного времени.
А об ужасах и страданиях на фронте, неистребимом желании наших людей защитить свою страну и победить фашизм мне напоминает письмо отца, написанное после тяжелого ранения из Махачкалинского госпиталя. Это было последнее письмо отца. Страшная мясорубка войны поглотила его.
|
Здравствуй, Валерия. Шлю привет и крепко-крепко целую. Расцелуй за меня ребят. Передай по привету всем нашим. Много писать нечего. Я полувернулся к жизни, на днях меня выпишут из госпиталя и отправят вновь на фронт. Если буду жив – напишу, если умру – то только смертью храбрых. Если в 40-м году после возврата с финского фронта ты с трудом меня узнала, то теперь даже после первого пребывания на фронте, даю тебе гарантию, что не узнаешь. Что будет после второго пребывания на фронте – трудно сказать. Дабы прочтя данную записку, написанную выздоровевшим человеком, также представила себе мой вид и смертельно не испугалась. Видя себя в зеркало, не верю своим глазам: полусогнутый человек в бинтах и повязках двигался навстречу мне, хромая на левую ногу и взмахивая высоко правой рукой, издали казалось, что у него нет левой руки, но всмотревшись, я увидел, что левая согнута в локте и прибинтована плотно к туловищу. Подойдя ближе, я увидел, прежде всего, совершенного седого старика, лоб у которого пересекали глубокие складки, в особенности резко вырисовалась, как шрам, пересекающая весь лоб и спускающаяся к переносице под левой бровью складка, лицо земляно-желтого цвета имело несколько глубоких еще не совсем зажитых шрамов, в особенности на правом виске и левой стороне подбородка. И только большие серые глаза, подернутые стальным оттенком, говорили, что передо мной не старик, а человек 30-35 лет, только глаза излучали жизненную теплоту, только они говорили, что предо мной не египетская мумия, а человек, способный жить и бороться за свою и народную честь, независимость и свободу. Эти глаза горели полные решимости мстить за все причиненное чудовищное зло ему и таким же, как и он, тысячам сынов и дочерей свободного советского народа. Все пережитое только больше закалило силу воли, выковало ненависть заклятому врагу всего человечества, гитлеризму, и больше разожгло жажду мести. Перед зеркалом мое внимание невольно было приковано к этой поистине контрастной фигуре, с одной стороны представляющей жалкого ни на что не способного калеку, со второй – человека, способного на самые большие сверхчеловеческие подвиги. И я невольно улыбнулся – тотчас же стоящий передо мной человек широко в улыбке открыл свой беззубый рот, который походил на зияющую черную пропасть с торчащими по краям ее неровными выступами, наводящими смертельный ужас, и только тонкие волевые губы, окаймляющие эту зияющую пропасть, говорили за жизнь, борьбу и стремление к победе. Я невольно перестал улыбаться и тотчас те же серые глаза заблестели оттенком стали, полные решимости бороться за жизнь, жить, бороться и побеждать.
Любящий тебя твой вопреки всем жизненным преградам Павел.
|
И только санитарный врач вывел меня из этого гипнотического оцепенения, и вот я, сидя около больничной тумбочки, пишу это короткое письмо. Адрес не пишу – не знаю, куда отправят из госпиталя, что на фронт-то, я уже это знаю, вот в какой полк – этого не знает никто. Если не убьют и не покалечат, то напишу. Маме ничего не писал и писать не буду, она теперь смирилась с неведением обо мне и ей будет тяжелее. Тебе тоже не писал, когда был после ранения и 
Автор Назаров И.П.