Сибирские врачи лечат горячие точки
Книгу «Огнестрельные ранения головы и шеи» мне показали врачи со словами: «Хотите увидеть лицо войны?» Лица на фотографиях были действительно ужасными: у некоторых отсутствовали носы, нижняя челюсть, вместо лица – страшная рана, обугленный кусок мяса… Книга была написана на материалах афганской войны. Но такое же страшное лицо у любой войны…
Долгое время медицинские материалы, собранные во время войны в Афганистане, хранились под грифом «секретно», и до сих пор у студентов-медиков и врачей нет курсов, на которых бы им преподавали особенности лечения людей с огнестрельными и осколочными ранениями. Хотя взрывы и выстрелы стали привычными не только на войне, но и в мирных российских городах.
Один из авторов книги – зав. кафедрой оториноларингологии КГМА, профессор, доктор медицинских наук Геннадий Иванович Буренков. Но говорили мы с ним сегодня не только о войне. Геннадий Иванович 40 лет назад закончил Красноярский мединститут, потом учился в ординатуре, аспирантуре, стал ассистентом кафедры, доцентом. А потом в 1971 году в его жизни случилась… Африка.
Бурунди. Самая трудная и самая любимая
– В республику Бурунди (экваториальная Африка) мы поехали вместе с женой. Галиной Павловной. Она – оперирующий акушер-гинеколог, работала ассистентом кафедры. Мы хорошо знали французский язык, поэтому в Бурунди могли обходиться без переводчика.
Полгода мы были на стажировке в столичном госпитале (город Бужумбур). К нам сначала присматривались, а потом пригласили в Министерство здравоохранения и сказали, что мы поедем в поселок Нгози. Я тогда спросил у замминистра, что же мы там будем делать, я – отоларинголог, жена – гинеколог, а других врачей там нет?.. На что мне ответили так: «Доктор Буренков, мы ваше досье изучили. У вас в дипломе написано «врач-лечебник», значит, будете лечить все болезни, а отоларингология у вас будет как хобби».
По площади Бурунди около 28 тысяч квадратных километров, но население как у нас в крае – 3,5 миллиона. Наша провинция была одна из самых плотных по заселению – 200-250 человек на квадратный километр. Как говорила местная пословица: на каждом метре банан, а под каждым бананом – бурундиец. И на всю страну – два акушера-гинеколога. Бельгийский врач оставался в столице, а мою супругу отправили в провинцию. По отоларингологии кроме меня был еще один молодой француз, отрабатывающий в Бурунди альтернативную воинскую службу.
В госпитале Нгози 240 коек и только два врача – мы с женой. Мы с ней поделили работу так: я занимался заболеваниями и травмами головы и конечностей. А на жене были все операции на брюшной полости не только у женщин, но также у мужчин и детей. И днем, и ночью, и в праздники, и в будни мы были на посту. Выжили, наверное, только благодаря молодости и энтузиазму. В Нгози общий рынок построил родильный дом, но работать там было некому, поэтому оборудование мы забрали в госпиталь и стали принимать роды там.
В госпитале была барачная система: отделение мужское, женское, детское, отделение для детей с квашиоркором (болезнь детей тропических стран, вызванная белковой и витаминной недостаточностью). У ребятишек четырех-пяти лет – седая голова, огромный живот, отечные руки и ноги. Болезнь возникает от неполноценного питания. Больных в госпитале три раза в день кормили фасолью с бананами, сваренными в одном котле. Молоко в Бурунди было только в виде порошка, поступавшего по гуманитарной помощи.
– А разве коров в Африке нет?
– Коровы там уникальные. У них очень большие рога и маленькие вымя, в сутки можно надоить от силы один литр молока. Но и оно детям не доставалось. Отец уносил молоко на базар, продавал и покупал себе пиво. Вообще в Бурунди первым должен поесть отец, а потом мать и дети. Ничего более нищего, чем в той стране, мы за свою жизнь не видели. Зачастую приходит к нам на прием мужчина, а на нем одно одеяло, под которым ничего нет. А болезни есть, и его надо лечить. На 240 коек было до 300 больных. Один лежит на койке, а другой – под койкой. На месяц давали 300 флаконов пенициллина и еще говорили: часть лекарств нужно продать через аптеку. Ну, продам, а чем лечить тех, кто лежит в больнице? Оплата лечения была чисто символическая – 5 франков за сутки пребывания в госпитале. Это два коробка спичек. Но даже таких денег ни у кого не было.
– Так как же вы выходили из положения?
– Помогали католики. В поселке была церковь и католический колледж, где работали святые отцы. Заходит какой-то святой отец, говорит, у вас «бой» (мальчик-слуга) есть? Есть. Пусть из машины коробки принесет. Рабочий приносит коробки, а там лекарства. Нам, говорит святой отец, Ватикан каждый месяц шлет лекарства. Мы знаем, как таблетки от червей дать, как от малярии. Но там есть антибиотики, гормоны, сердечные, печеночные, почечные препараты. У нас нет медицинского образования, и мы не знаем, что с этим делать. А почему вы нам привезли? «Мы к вам присмотрелись, вы не воруете и работаете для народа». Лекарства это нас очень обрадовали. Я попросил сделать в кабинете полки, и когда на прием приходила эта голь перекатная в одном одеяле, брал лекарство и давал им в руки. Никогда из моего кабинета больной уходил, повернувшись ко мне спиной. И всегда говорили: большое спасибо, мугангэ (мугангэ – это доктор). И там мы поняли, насколько были нужны людям.
Во время второй командировки, в Алжир, мы увидели совершенно иной народ. В Бурунди умирали от голода в буквальном смысле, а в Алжире батоны валялись на улице.
– В Алжире живут в основном арабы, а в Бурунди – негры?
– Среди основных народностей Бурунди около 20% тутси – это высокие, смуглые (не черные) люди с прямым носом и прямыми волосами. Средний рост тутси 190 см (но у многих и выше среднего). Представителей более многочисленного племени – бхуту – было около 70%. Они черные, как сапожная вакса, но с разными оттенками: кто-то ближе к коричневому, кто-то к черному, курчавые волосы, вывернутые губы, широкие ноздри. Еще есть пигмеи, их очень мало, живут в лесах, занимаются кустарным производством – лепят горшки, фигурки. Что-нибудь продадут в поселке, купят соль и снова уходят в лес. Нам посчастливилось их повидать. Мы лечили одного бельгийского святого отца, который поступил к нам с тяжелой пневмонией, и вернули его буквально с того света. Он жил в племени пигмеев и пригласил нас в гости. Но как же найти их в лесу?
В нашем поселке была бельгийско-бурундийская фирма «Осибу», которая занималась культивированием новых сортов кофе. Руководитель этой фирмы, тоже наш бывший пациент, а потом и друг, сказал: я знаю, как туда добираться. И мы поехали. Разразился тропический ливень, ничего вокруг не видно, и вдруг мы услышали тамтамы и поехали на звук. Въехали в поселок и нашли сараюшку, где нас встретил святой отец и сказал, что тамтамы бьют в нашу честь.
Нас поражал подвиг католических миссионеров. Вот этот святой отец живет один среди пигмеев несколько лет. Прививает им элементы гигиены, наставляет духовно, помог им сделать печи для обжига фигурок. И так годами. Потом мы познакомились с сестрой Дуситой. В ночь-полночь, в дождь слышим, зажужжала машина под окнами – значит, Дусита кого-то в госпиталь везет. Среди холмов и негров, вдали от цивилизации, живет одна девушка 22 лет, помогает, наставляет, спасает. Ничего подобного дома, в России, мы не видели.
– Почему в Бурунди бельгийцы?
– До 1914 года это была немецкая колония. После того как Германия проиграла войну, произошел великий передел мира, и Бурунди стала бельгийской колонией, а французский язык государственным. Но в Бурунди есть свой язык, и мы им быстро овладели. Прошло 30 лет, но я до сих пор много фраз помню.
– В Африке тепло. Откуда же там пневмония, лор-болезни?
– Поселок наш находился на полторы тысячи километров над уровнем моря. С одной стороны, хорошо – меньше комаров, а с другой – в сезон дождей (их там два – большой и малый) мы одевали свитер, плащ, а вечером топили камин. Ну и еще кое-чем разогревались – «антигрустин» называется (смеется).
– Отличаются ли болезни у негров и белых?
– Нет. Когда негритята рождаются, они зачастую даже не черненькие, а начинают темнеть через несколько дней.
– Как относились в Бурунди к белым?
– Белых были немного: американцы, бельгийцы, французы, англичане – преподаватели в колледже, агрономы, инженеры и 13 советских врачей. Недалеко от нас был английский госпиталь для тех, кто может платить. А наш госпиталь – для бедных. Рентгеновский аппарат, единственный на всю провинцию, работал от мотора, который заправили бензином. Вообще школа для нас получилась колоссальная. Я поехал туда как отоларинголог, а встретился с переломами ключицы, плеча, бедра и пришлось много оперировать, потому что, грубо говоря, спихнуть было не на кого.
Больных всей деревней принесли в госпиталь на носилках. Иногда 20-25 человек тащат одного с холмов на носилках. Принесут, поставят у нашего порога и уйдут… Там было много тропических заболеваний и травм. К нашему счастью, в госпитале оказалась небольшая библиотечка на французском языке по тропическим болезнях, травматологии и анестезиологии. Я ни разу за свою учебу в мединституте не вправлял вывихнутую руку. Принесли такого пациента. Открываю книжку, смотрю, как это делается, потом своему помощнику маленькому Пти Жану говорю: делай внутривенный анестетик, а сам начинаю вправлять ручонку. Так же и оперировали с ним. А потом мы с женой настолько овладели всей технологией, что кесарево сечение делали без помощника.
– Операции шли без наркоза?
– У нас не было анестезиолога, стоял наркозный аппарат без комплектующих и даже без кислорода. Все операции мы делали под спинномозговой, внутривенной или местной анестезией. Электричества там практически не было, поэтому ночью приходилось оперировать с керосиновой лампой. Травайор (рабочий) стоял с лампой, а мы оперировали. Днем я старался от солнышка зайчик поймать на свой рефлектор или просто работали с обычным освещением от окна. Электричество там было только в домах иностранных специалистов и военных. В шесть часов солдат включал мотор, и свет горел до десяти вечера. Но у нас были очень хорошие керосиновые лампы, которые раскалялись добела, и свет был почти как от дневной лампы.
– Телевизора и холодильника у вас не было?
– Был у нас специальный тропический вариант холодильника «Электролюкс», который работал… на керосине.
– Вы безвыездно жили в этом поселке?
– Раз в месяц ездили за зарплатой в столицу (это 145 км), в наше посольство. Получали деньги, покупали кое-что из продуктов. Бужумбур расположен на берегу озера Танганьики, там полно рыбы, а в нашем поселке ее не было. Там мы позволяли себе расслабиться. Но госпиталь-то без нас стоит, один средний персонал остался, поэтому через два-три дня возвращались обратно.
– Первые огнестрельные ранения вы увидели в Бурунди?
– Да. В Африке раз в 2-4 года обязательно случается переворот. В первый раз во время нашего пребывания это случилось перед 1 мая. Мы приехали на праздник в столицу, но посол предложил всем разъехаться по местам. Обстановка была совершенно непонятная, и нас, как щенков, кинули в неизвестность.
– Сколько тогда за границей платили?
– Сейчас точно и не скажу… С нами ведь чеками расплачивались. Мы в Алжире работали консультантами в госпитале и старшими преподавателями в университете, и алжирская сторона платила как бы две зарплаты. Но университетскую зарплату мы в глаза не видели – она уходила на аппарат советников.
– А какие воспоминания остались об Алжире?
– Очень интересная страна, нам там посчастливилось даже в Сахаре побывать. А жили мы около моря, в городе Оране. Сравнивая Алжир с Афганистаном, в который мы потом поехали, скажу, что в Афганистане и посмотреть-то не на что – все серое и убогое. В Алжире французские колонизаторы строили города под себя – великолепные белоснежные здания, красивые площади, театры… А Афганистан никогда не был ничьей колонией. Они были всегда свободны и гордятся, что сохранили свою первозданность и… первобытность.
Самое страшное в Афганистане – землетрясения
– Мы приехали в Кабул 1984 году и были там ровно три года без трех дней. Тогда в Афганистане у любого начальника был советский советник, в том числе и по медицинским вопросам. Жена была преподавателем Кабульского государственного медицинского института, то есть советником зав. кафедры акушерства и гинекологии. А моя должность называлась советник начальника лор-отделения центрального военного госпиталя Министерства обороны Афганистана. Так что я в основном занимался афганскими военнослужащими.
– Как они относились к врачам?
– Отношение к русским – война. Мой подсоветный сказал: понимаешь, мы можем с тобой дружить, но у нашего народа есть такая манера: одной рукой может обнимать, а второй всаживать нож в спину. Афганцы говорили: нам нужны врачи, агрономы, учителя, но зачем здесь русские солдаты? Нам объясняли, что мы вроде бы подбрюшье своей страны охраняем. Потом наша армия ушла, но за 10 лет войны там было столько убито, искалечено…
– Жить в стране, где идет война, страшно?
– Каждую ночь был обстрел. Кто-то поступил очень мудро, когда расселил в хрущевках-пятиэтажках равномерно афганцев и «советиков». Поэтому стрелять-то стреляли, но в дома редко попадали. В зависимости от того, стреляют справа или слева, шли спать в левую или в правую комнаты. Намного тяжелее переносились землетрясения. В Афганистане их регистрируется около 350 в год. То есть трясет практически ежедневно. В квартире были ребристые батареи, и мы как индикаторы навешивали туда на ниточки гильзы от автомата. Если они стучат по ребрышкам, значит, землетрясение балла два. Если посуда на кухне звенит – балла три, если мебель начинает кататься – четыре. Госпиталь, в котором я работал, девятиэтажный. Перед нашим приездом было очень сильное землетрясение, и на верхнем этаже в проемах окон образовались трещины с ладонь. Верхние этажи ходили ходуном, больные все с коек попадали, молятся, кричат.
Нам объяснили, что во время землетрясения нельзя выскакивать на лестничные площадки, потому что они падают в первую очередь. Нужно вставать под бетонную балку, которая была в каждой квартире для сейсмоустойчивости. Вот мы стоим под ней с женой, а она от испуга бывало вцепится мне в руку так, что наутро синяки появляются…
– Там были теракты?
– Конечно. По микрорайону была куча магазинчиков – дуканов, где можно было купить все – от фотоаппарата до бутылки водки. Время от времени дуканы взрывались. Кто закладывал мины? В основном те, кто их охранял. Однажды заложили мину в поликлинику при госпитале. Наших специалистов спасло то, что они буквально на пять минут раньше вышли на автобус, чтобы ехать домой. Одному афганскому солдату, ожидающему обследования, взрывом ноги отрезало. Взрывная волна катилась по коридору и завалила двери во все кабинеты.
– Как вы думаете, был ли у нас шанс победить в той войне?
– Когда в пуштунском племени рождался мальчик, рядом с ним клали ружье. Он рос в горах, и ружье для него – продолжение руки. А наши ребятишки попали в Афганистан из «учебки», гор не видели, чуть-чуть постреляли из ружья или автомата… Так кто же в этой битве должен победить? У душманов на вершинах гор стояли тяжелые китайские пулеметы. Если вертолет летит мимо, то они его запросто сшибали. Выше вертолет подняться не может – там тяги нет, воздух разряженный. Вот и получалось так, что во время военной операции вертолеты доходят до гор, отстреливаются ракетами, разворачиваются и уходят. Танки в гору подняться не могут, а ребятня с автоматами и криком «ура» идут вперед. Высота гор 4 тысячи метров и больше, снег круглый год лежит. Солдатики наши в летнем обмундировании, без перчаток, без обуви теплой. Очень часто бывало так, что выкинут десант, а он попадает на минное поле. Там земля нафарширована минами, и никто не знает, где они находятся. Потому что советские войска ставят свои мины, приходят «духи» – ставят свои, потом снова советские… Ну и предательства было много. Часто душманы знали, куда часть пошла, с какой задачей. И власть менялась часто. Сначала Кармаль был, потом Наджиб пришел. У каждого свой клан, свои непростые взаимоотношения. Я пересмотрел как врач весь состав ЦК, и того, и другого президента. Дочке Наджиба удалял аденоиды.
– Было много раненых?
– Процентов 80 пациентов стационара – с пулевыми, осколочными, взрывными травмами. Однажды в пятницу (там это выходной день) мы с моим подсоветным поехали в госпиталь. Подъезжаем, смотрю, что-то не так… На территории какие-то грузовики, легковые машины. Оказывается, готовился рейс «Аэрофлота» и кто-то поставил чемоданчик с миной снаружи от зала ожидания. Когда заряд рванул, то очень толстое стекло, алюминиевая арматура, бетон – все это полетело в зал. Представляете, какое там было месиво? Убитые, раненые, с оторванными конечностями…
Наши медики пришли на афганскую войну с идеями еще Второй мировой. На многих этапах многое делалось неправильно, часто врачи криком кричали: если не умеете, лучше не делайте. Довезите до нас, и мы сделаем все, как надо.
В квартире над нами погиб полковник. Мне его товарищи рассказывали, что они попали на мины и у него оторвало ногу. У каждого военнослужащего есть шприц-тюбик с наркотиком. Сделали укол, а он из шока не выходит. Еще один сделали… Они хотели как лучше. Я не стал их разочаровывать, потому что они сделали как хуже. Дело в том, что во время шока у человека сосуды спазмированы, поэтому наркотик оставался в мягких тканях, не всасываясь в кровь. Но когда спазм прошел, двойная доза наркотика устремилась в сосудистое русло и дыхание выключилось. Потому что все наркотические анальгетики ударяют по дыхательному центру в мозгу. Но друзья полковника этого не знали, они хотели как лучше.
Наши травматологи пришли к убеждению, что при минно-взрывной травме с отрывом конечностей можно жгут не накладывать, потому что внутренняя оболочка сосуда заворачивается в сосуд и кровотечение прекращается. А раньше в мединститутах и училищах наложение жгута считалось аксиомой. Раненого везут в госпиталь, там жгут снимают и… выключаются почки, наступает токсический шок или образовавшиеся тромбы попадают в сердце или легкие. Таких раненых нужно было сразу везти на аппарат искусственной почки. В Афганистане она была только в одном советском госпитале. В результате многие раненые погибали.
– Вы не военный врач. Какие были ощущения, когда вы впервые увидели огнестрельное ранение?
– Я вроде бы почитал до того, как ехать в Афганистан, что такое огнестрельная травма. Но одно дело читать, другое дело с ней работать. Рядом с нашим отделением в челюстно-лицевой хирургии работал замечательный врач Михаил Борисович Швырков. Но как раз когда я приехал, он заболел и уехал в Москву на лечение, а в его бригаде осталось два молодых врача-афганца. Пришли ко мне, просят раненого посмотреть. Афганский солдат во сне случайно нажал на курок (автомат лежал у него на животе и почему-то был снят с предохранителя) и всю автоматную очередь выпустил себе в челюсть. От челюсти остались практически только углы, часть языка и дна ротовой полости. Я впервые столкнулся с такой травмой и, конечно, попытался из оставшихся тканей что-то слепить: создать рот, закрыть эту рану. Но через две недели от моей работы ничего не осталось. Потому что огнестрельная рана радикально отличается от всех остальных – рубленых, резаных – там происходит сотрясение, боковые удары, при которых сосуды спазмируются, нарушается питание ткани, потом присоединяется инфекция, образуются гнойные очаги, все вокруг расплавляется и разваливается. Сейчас я считаю нужным читать врачам-курсантам лекции по огнестрельным ранениям, чтобы они имели хоть элементарные понятия: что можно делать при огнестрельных ранениях, а чего нельзя. Бывают случаи, когда хирурги высокой квалификации допускают элементарные ошибки.
– А что дальше было с этим больным?
– Вернулся Михаил Борисович. У него светлая голова и золотые руки. В условиях Афганистана ему пришла мысль выращивать собственную челюсть. Начал он с этого самого раненого. Существует много методов имплантации: металлом, керамикой, костью, взятой у донора. А он решил использовать аппарат типа Илизаровского. Ухитрился в условиях военного Кабула найти мастеров, которые ему сделали подобный аппарат, и начал выращивать челюсть. Чтобы кость росла, в течение дня нужно несколько раз сжать и разжать аппарат. Он сам проделывал эту процедуру, даже в выходные приезжал в госпиталь. Потом он сделал рентгенограмму и увидел, что у челюсти есть память формы, кость начала расти по дуге. И он снова поехал к слесарям, чтобы они ему сделали на аппарате дугу. Потом он увидел, что в челюсть прорастают сосудистые пучки, начинают тянуться мышцы… Михаил Борисович глубоко погрузился в проблему остеогенеза (выращивания костей), выступал с докладами в разных институтах перед академиками. Но его не поняли. Ему пришлось даже свою докторскую степень дважды доказывать. Талантливый человек, всегда очень неординарно мыслит. И я горжусь, что у меня есть такой друг.
– Пригодился ли афганский опыт в Чечне?
– Не знаю. Я не встречался с медицинскими работниками, которые прошли Чечню. Моя работа считалась сначала секретной, потом ее перевели в ДСП (для служебного пользования). Мне казалось, что опыт, который я приобрел на войне, должен послужить людям, но меня никто не спрашивал.
Поэтому мы, трое врачей, работавших в Афганистане, посовещались и решили написать книгу. Мы все живем в разных городах, и я считаю, что книга вышла только благодаря энтузиазму Михаила Борисовича (он работает в Московском НИИ стоматологии). Вообще, доктор Шварков – единственный врач, получивший медаль от афганского правительства. На медали отчеканен бульдозер, и его жена с юмором сказала: «Миша, это тебе за упертость дали». Он действительно очень настойчивый человек.
Сейчас у супругов Буренковых двое внуков, 16 и 13 лет. Их дочь Ольга родилась в год, когда отец перешел на последний курс мединститута. Она очень похожа на родителей – веселая, очень талантливая (имеет несколько литературных премий), а по профессии, конечно же, врач. Уже четыре года Ольга с мужем и детьми живет за границей. Так вот и продолжается история семьи Буренковых.
Наталия ОЛЬХОВА
Газета «КОМОК» №36