Разговор с шофером
—Вы правда любите Россию?
И я сказал ему: -Люблю!
А как же правду нам осилить?
Ведь рвутся многие к рулю.
Я две попытки сделал только,
Но доктором не стал, -Увы!
Теперь щофер,в душе же горько,
И обреченность от молвы…
И обреченность от того, что
Нет перспективы у страны.
А материк похож на остров
Под взглядом гибнет сатаны.
Я догло слушал боль шофера,
Взгляд ощущая сатаны.
И думал, что еще нескоро
Наверх вскарабкаемся мы
Развеет тучи свежий ветер,
Его дыхание ловлю.
Проступит в небе Богоматерь
И скажет: Верую! Люблю!
Бродяга
I
Шел по жизни бродяга —
бодяга.
Улыбался встречным —
беспечно.
Курил Беломор из Ростова —
все снова и снова.
Любил практикантку из ресторана —
рано.
Бродяга был в общем счстливым —
милым.
С азартом окучивал картошку —
Понемножку.
На проспекте восхищался блондинками
красивыми —
их гривами.
И дальше по жизни он брел неурочной —
и все было прочно.
II
Влюбился бродяга, и все наважденья,
Что были с рожденья,
За ним поплелись и толкались и висли,
И как то забылись все светлые мысли.
Нет, лучше простор, чем утроба для счастья!
И враз попрощался лишь мысли на части,
На дольи арбузные или от дын…
И это зависнет, покуда не станет седым он.
А там, где остатки волос
развихряются ветром,
Опять, и в который уж раз,
расцыпленится верба.
И сирень вдруг опомнится:
ведь без подруги нельзя.
Полюби, попадаешь, как минимум,
только в князья.
III
Но, увы, от князей только хлад
и потуги истории.
был семейный в том лад,
словно вышел из консерватории.
Но, ты вышел из прошлого,
где вместо сонаты Вивальди
Пьяный слышался голос:
-Больше не наливайте!
И не надо мне булькать,
Больше желтого, больше портвейна.
Остается лишь окать,
Точно Горький в собраньи питейном.
Остается лишь крикнуть:
-Шел по жизни бродяга…
Приключился с ним криз лишь,
И почил бродяга
Отшельники
В лесной глуши
Не спят кикиморы.
Там гнус, болотная вода,
Там озеро, как будто гривенник.
Дорога трудная туда.
И там, где груз печали легче,
Живут отшельники одни.
Они себя природой лечат,
А все зовут их «дикари».
У дикарей стоят лишь избы,
Они улыбчивы на вид.
Они покрестятся, так трижды,
И всяк из них мастеровит.
Они шныряют на долбленках,
Сига вылавливают вмиг,
Они живут в тайгу влюбленные,
И не срываются на крик.
Они зарю встречают ранью.
И обожают сугудай.
Они тебя обнимут длатью,
И душу всю в ответ отдай.
Ведь там в глуши,
Не спят кикиморы,
Там гнус, болотная вода,
Там озеро, как будто гривенник.
Дорога трудная туда.
«Дело» мамы
Я увидел «дело» мамы,
Дело серое, как пепел.
Мама в жизнь брела упрямо,
Оглянулась — всюду север.
Незабудки, незабудки…
«Не забуду мать родную».
Крови сгустки, жизни сгустки.
Боль с досадой вкруговую.
В тех бумагах серых, серых
(А когда то ведь зеленых),
-Жизнь в казенных серых стенах
Заключенных заключенных.
Здесь еще жарки пылали,
Как цыганские мониста…
В подмосковных прячась далях,
Убегаешь от фашистов.
Убегаешь от бомбежек,
В брянских прячешься лесах,
Средь тропинок и дорожек,
Поборов девичий страх.
И тогда из всех расщелин —
Слово «Сталин», слово «Ленин».
Сколь былиночек сломали
Те кацо и генацвале!
Я увидел «дело» мамы.
Дело серое, как пепел.
В жизнь, как мать, побрел упрямо,
Оглянулся — всюду север…
Руки хирурга
посвящается брату Володе
Ритуал наш извечен:
щетки, мыло и спирт.
И склоненные плечи,
и молчанье навзрыд.
И короткое: «Начали!»
Начинается битва.
Острый след, обозначенный
Хирургическим ритмом.
Руки, данные Богом,
не впадайте в отчаянье.
А иначе все боком
и молчанье, молчанье.
Судьи около ходят —
ты подсуден, хирург.
Но порою исходы
не зависят от рук.