Рубрика: Специалистам

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Б.Маштаков: «Пробивная сила офтальмолога Макарова»

Posted on 24.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Пробивная сила офтальмолога Макарова

Глазная служба как таковая была в составе краевой больницы и представляла собой одно отделение, а в крайздравотделе был главный офтальмолог. Что такое одно отделение на наш необъятный край? Да капля в море. Это означало большие очереди на приём в поликлинике, на госпитализацию, нервотрёпка для пациентов, большая нагрузка для офтальмологов и нескончаемый поток жалоб в крайздравотдел.

Когда я пришёл туда работать, главным офтальмологом был Павел Гаврилович Макаров. Это интереснейшая личность: участник войны, учёный, по-настоящему увлечённый своим делом. Доцент на кафедре у самого Михаила Александровича Дмитриева. Уже это само по себе вызывало уважение, потому что всем выпускникам Красноярского мединститута было известно: профессор к себе на кафедру подбирал только способных молодых учёных и порядочных людей.

Коротко о М.А. Дмитриеве. У него был большой диапазон научных исследований. Вот некоторые из них – туберкулёз и лепра глаз, глазной травматизм, лечение трахомы… При его непосредственном участии на кафедре было подготовлено более 400 офтальмологов, а под его руководством выполнено 20 кандидатских диссертаций и две докторские. Поэтому его признавали не только основоположником кафедры офтальмологии в Красноярском мединституте, но и родоначальником красноярской школы офтальмологии.

Макарова он считал своим достойным преемником, но мнения и суждения самого Макарова часто вызывали у нас споры, а то и неприятие. Особенно поражали наше воображение макаровские утверждения по поводу неправильной системы оплаты труда. Он говорил, что она должна иметь прямую зависимость от качества и количества пролеченных пациентов.

В то время оплата труда врача исходила строго от ставки, и никаких вольностей. Плюсом шли разве что ночные дежурства. И как бы ни ценились профессиональные качества врача в коллективе и пациентами, он мог рассчитывать только на усредненную зарплату, которая ему причиталась по штатному расписанию. Было понятно, что система, обкатанная не одно десятилетие здравоохранением страны, не уступит голосам одиночек. Их тогда не понимали. Во все времена были, есть и будут люди, которые рвутся в завтрашний день, но общество силой их туда не пускает. Таким устремленным в будущее и был П.Г. Макаров.

Несмотря на спорные, по нашему глубокому убеждению, мысли Павла Гавриловича, мы его ценили за беззаветную службу офтальмологии. Она для него была как бы центром Вселенной. Все знали: Макаров вынашивает идею строительства офтальмологической клиники в Красноярске, он дружен с лучшими офтальмологами страны, что в значительной степени позволяет ему подталкивать свои идеи. Да, именно проталкивать. Я знал, если сегодня устою под напором Макарова, то это вовсе не означает, что завтра он не добьется своего. Дело было не в том, что я был против идеи строительства специализированной глазной клиники. Вопрос, как всегда, упирался в деньги.

Помню, как-то я остался один из руководства крайздравотдела – не было ни Коркина, ни Юферева. Мне звонит Макаров и говорит:

– Борис Павлович, к нам приезжает профессор Филатов из Одессы. Я бы хотел, чтобы вы пришли и поговорили с ней как представитель власти.

– Хорошо.

Разместили мы её в гостинице «Октябрьская». Она приехала специально для того, чтобы проплыть по Енисею из Красноярска до Дудинки. Это была дочь известнейшего учёного-офтальмолога с мировым именем Владимира Петровича Филатова. Мы сидели вчетвером: Макаров, Дмитриев, я и Филатова и вели неспешные разговоры.

Насколько я понимал, Дмитриев знал Филатова лично, неоднократно бывал в его клинике, поэтому Михаила Александровича интересовало, что изменилось там после смерти его основателя, какие новые разработки появились. Макаров тоже активно участвовал в беседе. Я ещё раз убедился, насколько переживали два красноярских учёных из-за того, что мы так безнадёжно отстали от Одессы в офтальмологии, и сложных больных приходится отправлять на операции в другие города страны, в том числе на Украину, хотя об этом не было сказано ни слова.

Вскоре М.А. Дмитриев умер, и заведование кафедрой принял профессор П.Г. Макаров. Он и стал осуществлять свою мечту – строительство специализированной офтальмологической клиники. Кто знал пробивную силу профессора, его характер, тот не сомневался в успехе.

Несмотря на ряд сложных проблем, которые в крае нужно было срочно решать: не было краевой психиатрической больницы, краевого родильного дома, краевой детской больницы, задыхалась от тесноты в одном лечебном корпусе краевая больница, Макаров со всем своим напором требовал заложить в бюджет средства на строительство глазной клиники. Никакие доводы его не брали.

Он придумал, как я теперь понимаю, совершенно гениальный вариант: договорился с Всесоюзным обществом слепых, и те вышли с предложением участвовать в софинансировании строительства глазной клиники в Красноярске, притом в планах общества было сделать её межрегиональной – для нужд всей Сибири. Это общество имело свои небольшие предприятия, где работали слепые, следовательно, оно обладало определёнными финансовыми возможностями.

Заявление слепых о готовности строить больницу, естественно, сработало безотказно: строительству был дан «зелёный свет». В Красноярске уже была детская глазная больница, которую удалось открыть в здании детского сада на улице Карбышева, и тоже с подачи неуёмного Павла Гавриловича.

Заметьте, как правильно у этого человека были расставлены профессиональные приоритеты: сначала была организована клиника для детей, а уже потом он взялся решать проблемы своих взрослых пациентов. Профессор Валерий Иннокентьевич Поспелов, ученик Дмитирева и Макарова, стал научным руководителем детской глазной больницы, а Павел Григорьевич с головой окунулся в проблемы организации Красноярского межобластного центра микрохирургии глаза. Вот так, и ни на йоту меньше.

Я знал, что Макаров вынашивал идею создания центра микрохирургии глаза не один. Он мне как-то сказал: «В Красноярск приезжает профессор Святослав Федоров из Москвы, мой товарищ, хочет здесь побыть». Кто такой Федоров, было хорошо известно всей стране. Для нас не было секретом. Что П.Г. Макаров дружен со Святославом Николаевичем, что они единомышленники. Федоров приезжал в Красноярск к Макарову не единожды.

Трудно сказать, кто первоначально был идеологом создания центров микрохирургии глаза в стране – Федоров или Макаров. Идея могла родиться у этих ученых и во время их общения, но Федоров развил ее в Москве до совершенства. Ему было проще: возглавив в 1980 году Всесоюзный институт микрохирургии глаза, он стал внедрять свои идеи под видом эксперимента. Минздрав не только разрешил этот эксперимент, но и профинансировал его. А Макаров жил на периферии. Многие министерские работники даже не представляли, где же на самом деле находится этот Красноярск. По сложившейся традиции все новое должно было начинаться в столице.

Благодаря связям среди ученых-офтальмологов, прежде всего Федорову, Павлу Гавриловичу удалось оснастить нашу глазную больницу современным оборудованием. Мы также стали отправлять красноярских специалистов на обучение в федоровский центр микрохирургии глаза. Более того, Святослав Николаевич делился с Красноярском искусственными хрусталиками.

Хрусталики в стране никто не делал, их получали через Совет Экономической Взаимопомощи – СЭВ. Как вы помните, страны социалистического лагеря были объединены в такой Совет. Фёдоров, который фактически рулил в СССР развитием целого направления – микрохирургии глаза, заказывал этих хрусталиков столько, чтобы хватило и своему институту, и нам. Насколько я знаю, больше такой привилегией у него никто не пользовался.

Первым главным врачом Красноярского межобластного центра микрохирургии глаза стал Иосиф Фадеевич Романов, ученик Макарова, а Павел Гаврилович вёл научное сопровождение клиники, окружив себя большим количеством способной молодёжи.

На наших глазах в достаточно сжатые сроки глазная клиника становилась предметом гордости российской офтальмологии: в Красноярск потянулись больные из всей Сибири и даже Дальнего Востока. Чем Фёдоров помогал, а что Макаров сам доставал, используя свои пробивные способности. У него всегда было достаточно оппонентов как здесь, в Сибири, так и в столице, но не родилась ещё та сила, которая могла бы остановить этого человека на пути к своей мечте.

Вот тут-то он и подошёл к осуществлению своих планов по оплате труда офтальмологов-микрохирургов по качественно-количественным показателям. Он видел, что система определения количества врачей и коек в стационаре и экономические принципы, положенные в основу лечебного процесса, устарели. А мы этого ещё не понимали и по-прежнему не воспринимали экономические идеи учёного.

Дело тронулось с места только тогда, когда он вынес на обсуждение идею реабилитационного центра. Павел Гаврилович говорил: давайте построим реабилитационный центр рядом с хирургическим стационаром. Первые несколько дней после операции больные находятся в стационаре, где стоимость койко-дня, как известно, очень высокая и где выдерживается определённый норматив для хирургов-офтальмологов – 20 коек на врача. А в центре будет другая градация, скажем, 100 коек на одного врача, но выздоровление после операции будет проходить грамотно – под врачебным наблюдением. Это выгодно, потому что мы значительно увеличим пропускную способность нашей клиники, и будет намного меньше рецидивов после операции. В союзники он опять взял испытанное средство – поддержку Всесоюзного общества слепых. Был выполнен проект реабилитационного центра, мы начали его строить.

Стройке помешали два важных момента – безденежье перестройки и смерть Павла Гавриловича. Такие объекты возводятся под личность и его идею. Когда эта личность внедрит идею в жизнь, она и будет существовать уже сама по себе. После его смерти, к сожалению, в красноярской офтальмологии не оказалось силы, способной тараном пробивать все преграды.

Но вернёмся к событиям, которые развивалась в клинике при жизни Макарова. Однажды он сказал мне:

– Фёдоров начал организовывать филиалы своего центра микрохирургии глаза в разных регионах страны. Предложил и нам перейти под его крыло. Святослав Николаевич сказал, если крайисполком даст согласие, то он на нашей клинике и остановится и не будет больше ничего делать в Сибири.

Задачка была ещё из тех. С одной стороны, на наших глазах происходило бурное развитие в столице фёдоровского центра, который занял видное место не только в отечественной, но и мировой офтальмологии. Это фактически было то немногое, что составляло гордость нашей медицины, по ряду других направлений мы, как известно, безнадёжно отставали. Но были и серьёзные «но», которые делали перспективу превращения красноярской клиники в филиал московского центра не такой уж и радужной. Я сказал Макарову так:

– Павел Гаврилович, я понимаю, что вы с профессором Фёдоровым в отличных, даже дружеских отношениях, и Святослав Николаевич помогает нашей клинике. Но давайте прикинем, что будущий филиал столичного центра микрохирургии глаза будет лечить: катаракту, миопию, ну и ещё две-три патологии, чем Фёдоров и занимается в своей клинике. А кто будет лечить в Сибири другие глазные заболевания, список которых, вы знаете лучше меня, довольно большой? Кто будет осуществлять профилактику глазных болезней? Если мы согласимся отдать нашу глазную клинику Фёдорову, он будет диктовать свою политику. Кроме того, мы строили глазной центр, а с передачей Фёдорову фактически его потеряем. Это с вами Фёдоров сегодня разговаривает как с партнёром, но завтра вы станете зависеть от него, и не факт, что сможете быть в его подчинении, потому что ваше и его видение каких-то проблем может различаться, но продвинуть свою идею вы уже будете не в состоянии, если этого не захочет Святослав Николаевич. Вы же знаете не хуже меня, что он авторитарный, не терпит других мнений и возражений себе. Я не могу дать разрешение на реорганизацию глазной больницы в московский филиал. Подумайте хорошенько, стоит ли нам в это дело ввязываться. Сохраняйте дружеские отношения с Фёдоровым, а моё решение однозначное – нет.

Видимо, Святослав Николаевич обиделся из-за моего отказа, резко изменив своё отношение к П.Г. Макарову и нуждам красноярской больницы: сразу прекратились поставки искусственных хрусталиков из фонда его центра. Это было нечестно по отношению к пациентам, которые томились в ожидании операции из-за возникшего дефицита хрусталика. Свой филиал Фёдоров построил в Иркутске, больше к Макарову он не приезжал. Но, несмотря на это, считаю, что тогда принял совершенно правильное решение.

Большая заслуга П.Г. Макарова была в том, что он первым начал в крае борьбу с трахомой. Это заболевание довольно широко было распространено на Севере. Люди слепли. По его инициативе был создан противотрахомотозный диспансер. Чтобы создать такой диспансер, нужно было сформировать контингент больных. Значение этого центра огромнейшее, потому что удалось спасти много людей от слепоты.

Центр был закрыт лишь после ликвидации проблемы опять-таки благодаря правильно налаженной системе профилактики и лечения тем же Павлом Гавриловичем.

По инициативе Макарова был организован детский сад для слабовидящих детей. Понимаете, насколько разносторонним был этот человек: он создавал такую цепочку лечения, реабилитации, социальной адаптации слабовидящих детей, что включил в неё даже детский сад.

Когда в Минздраве зашла речь об открытии НИИ проблем Севера в непосредственной близости к мединституту и краевой клинической больнице, этот детсад перевели в другое место, а здание отдали под НИИ.

В нашем крае впервые в СССР под руководством профессора Михаила Александровича Дмитриева и профессора, Заслуженного врача РСФСР Павла Гавриловича Макарова была разработана и внедрена программа, которая называлась «Система охраны зрения детей», созданы сеть лечебных учреждений и долгосрочная целевая программа с разделами «Профилактика», «Лечение» и «Реабилитация».

Павел Гаврилович, безусловно, оставил яркий след в офтальмологии Красноярского края. У него оказалось много последователей и учеников, среди которых в двадцатой больнице – профессор Р.И. Шатилова, в детской глазной больнице – профессор В.И. Поспелов, в центре микрохирургии глаза – профессор В.И. Лазаренко.

Не без участия Макарова нам удалось открыть глазную больницу в Ачинске, Хакасии, в красноярской двадцатой больнице было два офтальмологических отделения. В клинике Макарова (так мы тогда называли её неофициально) организовали ещё травматологический пункт, лабораторию глазной коррекции и лабораторию глазного протезирования. Детская больница тоже была межрегиональным центром по оказанию помощи детям Сибири и Дальнего Востока.

К сожалению, Красноярский центр микрохирургии глаза потерял статус межрегионального вовсе не потому, что коллектив стал менее профессиональным. Думается, на изменении статуса клиники сказалось как безденежье, так и то, что в крае нет лидера в офтальмологии макаровской силы. Не так давно клинику объединили с детской глазной больницей. Мне трудно судить, насколько это оправданно, ведь ещё в мою управленческую бытность, когда я увидел, что койки взрослого глазного отделения в двадцатой больнице работают с прохладцей, ликвидировал это отделение там, передав все его функции в глазной центр.

Современное название детища Павла Гавриловича Макарова – Красноярская краевая офтальмологическая больница им. Профессора П.Г. Макарова. Об этом позаботился коллектив клиники.

Хочу подчеркнуть и тот факт, что в Красноярске достаточно развиты частные глазные клиники. Это стало возможным благодаря высокому уровню подготовки офтальмологов на базе Красноярского центра микрохирургии глаза.

Автор Борис Павлович Маштаков

Б.П. Маштаков: «Мы все – из группы риска» (Из истории открытия Центра СПИД)

Posted on 24.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Мы все – из группы риска

(Из истории открытия Центра СПИД)

Где-то в середине 1980-х во всём мире начали активно говорить о СПИДе. Человеческое воображение будоражили наступлением страшной и неизлечимой болезни инфекционной природы, зашифрованной в трёх буквах – ВИЧ (синдром иммунодефицита человека). Называли её чумой XXI века. Болезнь якобы ходила где-то очень далеко от нас – в Африке и Америке, но все понимали, что при условных границах между государствами любая инфекция передаётся невероятно быстро. Сегодня СПИД – проблема наркоманов и гомосексуалистов, а завтра – беда любого человека, не подверженного пагубным привычкам. Было понятно, что в связи с такой обеспокоенностью в мире к проблеме подключатся все медики, в том числе российские.

Так и получилось, притом быстрее, чем нам думалось. Мы ещё в крае в глаза не видели больного ВИЧ, как в середине 1980-х вышел приказ Минздрава о создании центров СПИД во всех регионах Российской Федерации. Документ был написан общими фразами, совсем непонятно, что за структура должна учреждаться, каковы её функции и полномочия. Да и, наконец, где взять помещения для центра? В Красноярске свободных зданий в системе здравоохранения не было. Но строжайший приказ есть, притом указаны довольно сжатые сроки для организации нового медицинского заведения. О каком-то строительстве и речи не могло быть, потому что на медицину начали выделять с каждым годом всё меньше средств, а недостроенных объектов в крае хватало. Притом никакой медицинской конкретики, что собой представляет синдром иммунодефицита человека, какие методики надо применять при определении заболевания, как его лечить. Со своими специалистами ломаем головы над проблемой, созваниваемся с другими территориями в поисках хоть какой-то полезной информации. Там тоже все в таком же неведении.

Ситуация с помещением неожиданно решилась за счёт двух исторических зданий, построенных в центре Красноярска для школы акушерок и родильного дома в начале ХХ века Обществом врачей Енисейской губернии. Там размещалось Красноярское медицинское училище. Теснота была неимоверная. Однажды меня и заведующего краевым отделом народного образования Степана Петровича Аверина пригласил председатель крайисполкома Виктор Васильевич Плисов по вопросу детского травматизма в школах и дошкольных учреждениях, как мне припоминается. Закончив обсуждать с нами этот вопрос, Плисов обратился к Аверину:

– Степан Петрович, когда будешь переводить институт повышения квалификации учителей в новое здание?

Этот институт находился в районе Предмостной площади, а новое здание институту выделили фактически на окраине левобережной части города, где среди пустыря и дачного массива стояли БСМП, несколько больничных общежитий и новая школа на 800 мест. Эту школу и решили перепрофилировать под институт. Мне думается, потому, что в той округе и близко не было такого количества школьников, чтобы заполнить большую школу. Строили, видимо, на вырост. С.П. Аверин и ответил:

– Понимаете, ситуация непростая: преподаватели наотрез отказались переезжать, потому что на новое место работы им неудобно добираться.

– И как нам быть: у образования школу отобрали в пользу института, а институт, как привередливая невеста, – удивился В.В. Плисов. – Неужели такое здание будет пустовать?

Я сообразил, что наступил отличный момент решить вопрос по помещениям медицинского училища, и сказал:

– Виктор Васильевич, отдайте нам эту школу для медицинского училища. Теснота, учёба организована фактически в три смены. Не хватает кабинетов, лабораторий. Куда это годится?

– Я не могу этого сделать, потому что отдать общеобразовательную школу под другие нужды можно только с разрешения правительства, – возразил Плисов.

– Так вы здание школы не медицине отдаёте, – не отступался я.

– Медучилище – это тоже среднее, только профессиональное образование. Тут лучше не придумаешь: в двух шагах от училища такая серьёзная практическая база, как больница скорой медицинской помощи. Институт – это ведь тоже не школа. Институту можно, но он не хочет, а училищу нельзя? Тем более что в училище поступают дети после восьми классов и проходят программу старших классов.

В.В. Плисов ответил двумя словами:

– Ладно, я подумаю, – дав понять, что мы свободны.

Через несколько дней Виктор Васильевич сам звонит мне и говорит:

– Принято решение перевести училище в район БСМП.

Это была настоящая радость и для педагогов училища, и для студентов. Мы начали переезд, радуясь просторным кабинетам, огромной столовой, актовому залу и спортзалу, чего никогда в медучилище не было. Проблема возникла только с преподавателем физкультуры. Кандидатуры были, но все выдвигали одно условие – мы должны были предоставить квартиру. Обратился за помощью в крайисполком, и училищу выделили специально для преподавателя физкультуры двухкомнатную квартиру.

Ещё училище не вывезло из старых зданий свои пожитки, как у моего инициативного заместителя О.К. Ипполитовой появился вполне конкретный и реальный план: открыть на улице Карла Маркса Центр СПИД. Я согласился. Решили быстро его отремонтировать, параллельно работая над организационными моментами по Центру СПИД. К этому времени В.В. Плисов переехал в Москву, и председателем крайисполкома стал Валерий Иванович Сергиенко. Тут он звонит мне и говорит:

– Борис Павлович, я бы хотел с тобой встретиться, спустись вниз минут через 15.

Наше управление тогда находилось в здании на улице Вейнбаума. Я спустился, он подъехал с каким-то незнакомым мужчиной и говорит:

– У тебя здесь где-то есть пустое училище, которое ты ремонтируешь.

– Да есть, – осторожно ответил я и мысленно приготовился к продолжению темы о помощи для ускорения ремонта. Но у Сергиенко, оказывается, были другие планы. Он предложил поехать и посмотреть ход ремонта.

Обошли здание. Сергиенко и спрашивает:

– И что ты здесь думаешь открывать?

– Центр СПИД, – ответил я.

Пояснил, что вышел строжайший министерский приказ, обязывающий во всех регионах открыть такие центры. А Сергиенко, оказывается, планировал там открыть таможню, и незнакомый мужчина, который вместе с нами осматривал помещения, это и был руководитель таможни. В то время таможня ютилась в нескольких комнатах, арендованных у комбайнового завода.

– Валерий Иванович, это историческое медицинское здание, построенное на средства Общества врачей Енисейской губернии и добровольных пожертвований красноярцев именно для нужд медицины. Первым директором училища был сам Крутовский. В одном здании готовили акушерок, а в другом был первый в городе родильный дом. Как мы отдадим эти два дома таможне? Да горожане нас не поймут и правильно сделают. Вот напротив два деревянных дома, таможня пусть их забирает. А мы практически заканчиваем ремонт, сами видите. Нам надо понимать, что СПИД – это общемировая проблема, и чем дальше мы отодвинем открытие центра у себя, тем больше проблем получим. Я не говорю уже о том, что лечение СПИДа баснословно дорогое. Но чем раньше мы начнём заниматься профилактикой этого заболевания, тем больше сэкономим.

Сергиенко был понимающим и думающим. На прощание он сказал:

– Я так и знал, что у тебя зимой снега не выпросишь.

На этом дело и закончилось. Таможне нашли здание где-то в Зелёной Роще.

Мы решили форсировать ремонт. Я чувствовал, что дело пахнет керосином: раз удалось отбиться, но это не значит, что на другой раз повезёт, слишком лакомое и приметное место. Сегодня таможне здание понадобилось, завтра кто-то другой, более влиятельный глаз на него положит, а Сергиенко не сможет ему отказать. Начали быстро организовывать Центр СПИД. Первый и самый трудный вопрос: кто его возглавит? Обратили внимание на директора медучилища при БСМП З. Грюнер. Когда мы перевели медучилище с улицы Карла Маркса на улицу Вильского, площади нового здания позволяли объединить два училища в одно. Так один директор оказался как бы лишним, в то же время это был неплохой руководитель, к ней у нас никогда не было вопросов. Я и предложил ей возглавить вновь образованный центр. Она согласилась, вроде работа пошла неплохо, но через пару месяцев пришла ко мне и говорит:

– Извините, я получила визу и уезжаю в Германию на постоянное место жительства.

Это был номер! При назначении даже словом не обмолвилась, что родственники уже обосновались в Германии, а она ждёт визы. Вот так опять со всей остротой встал вопрос о руководителе центра.

Сидим мы как-то с Ольгой Константиновной и рассуждаем, что же делать. Ипполитова говорит:

– У главного врача краевой санэпидстанции Сергея Васильевича Куркатова есть заместитель Людмила Александровна Рузаева. Давайте её пригласим. Без всяких сомнений, Рузаева поставит работу Центра СПИД, я её знаю: энергичная, деловая и, что немаловажно, хороший эпидемиолог, а в отношении СПИДа такая специализация очень актуальная.

Вначале предложение Ипполитовой я никак не воспринял: человек занимает достаточно высокую должность краевого значения, а тут ему предлагают стать руководителем пока никому непонятного медицинского центра. Да и вообще перспектива его туманна: может, сегодня он есть, а завтра его закроют. И такое в нашей практике случалось, тем более что конкретных инструкций и методик по поводу определения и лечения СПИДа мы так и не получили, а в крае по-прежнему не было ни одного официально признанного больного. Поэтому я был уверен, что Людмила Александровна откажется от нашего предложения. Пригласили Рузаеву, предложили ей эту должность:

– Людмила Александровна, ситуация непростая, есть предписание Москвы организовать Центр СПИД, но фактически нет никаких нормативных документов по его структуре, сфере деятельности. Если вы согласитесь возглавить новую структуру, сложностей будет много. Ваше образование, думается мне, позволит разобраться в сути проблемы.

Рузаева как-то неожиданно легко, не прося времени на раздумье, сказала:

– Борис Павлович, я согласна.

В то время краевая санэпидстанция подчинялась крайздравотделу. Я быстро подписал приказ о переводе Рузаевой в новую структуру главным врачом, пока она не передумала. Следующий этап был не менее сложным: формирование поля деятельности нового центра и его структуры. Пошла череда непростых консультаций с Москвой. Так как Минздрав выступил инициатором создания центра, он и обязан был нам дать видение проблемы, какие задачи придется решать центру, чтобы потом ничего не пришлось переделывать. А это уже болезненный и непростой процесс, который касался кадровых перестановок, а то и сокращений. Хотелось уйти от подобных испытаний для молодого коллектива. А Москва тоже была в полном неведении. Нам говорили:

– Мы ждём ваших предложений. Мы в таком же поиске, как и вы.

Тут как раз произошло разделение на автономные структуры между санэпидстанцией и здравоохранением. Там выстраивалась своя вертикаль с подчинением напрямую Минздраву, минуя краевые и областные органы здравоохранения. Пришло постановление правительства на этот счёт, и мы начали делить с С.В. Куркатовым имущество.

Решили так: если здание занимает санэпидстанция, значит, это её имущество. По-доброму расходились, без конфликтов и скандалов. Встали вопросы по прививкам: кто должен делать их, а кто – заказывать вакцину, хранить её, кто должен заниматься иммунизацией, вести документы по прививкам, там же подвязаны огромные деньги. Ответов на все эти вопросы не было. Я встретился с руководителем краевой санэпидстанции и говорю:

– Сергей Васильевич, нам надо эти непростые вопросы решать по существу. Вы будете заниматься прививками?

– Да, но теперь за это надо платить.

На том и разошлись. Неприятно было по поводу отдельной платы, но деваться некуда: у каждого теперь по своему одеялу. Проблема была ещё и в том, что бактериологические лаборатории тоже ушли в структуру санэпиднадзора. Это решение Москвы мне было вообще непонятным, потому что в этих лабораториях выполнялось огромное количество диагностических исследований для поликлиник и больниц, что вообще не связано с санэпиднадзором. А уже исследованиями чистоты окружающей среды, водоёмов, понятное дело, должны заниматься службы санэпидконтроля.

Договорились, что мы перечислим деньги, СЭС закупит прививочный материал, раздаст их по районам, и начнём работать. Прошёл год, я требую финансового отчёта, по каким районам сколько распределено вакцины, сколько людей привили. Иными словами, СЭС необходимо отчитаться за деньги, полученные из краевого бюджета через здравоохранение. А мне говорят: прививки все сделаны, но документы на списание препаратов не оформлялись. Это же столько дополнительной писанины! Я был в шоке: ссылки на то, что раньше в СЭС подобными бумажными делами не занимались, показались мне несерьёзными. Говорю Рузаевой:

– Людмила Александровна, давай сделаем Центр СПИД как маленькую санэпидстанцию с бактериологическим и эпидемиологическим отделами. Какие службы практическому здравоохранению очень нужны, ты знаешь лучше меня. Подтяни к этому ВИЧ-проблемы, и будем рассматривать структуру центра в свете проблем, которые появились после реорганизации службы СЭС.

Нам надо сделать так, чтобы больничными бактериологическими исследованиями и службой эпидемиологии занимался Центр СПИД. Другого выхода в сложившейся ситуации я не вижу. Вот так с нуля и начали, а направление определилось само собой. До сих пор считаю, что отсоединение от здравоохранения органов санэпиднадзора было ошибкой, которую справедливо называют непростительной. Слишком большой вред принесла она России.

Если делать прививки самим, значит, надо где-то хранить вакцину. Первым встал вопрос хранения вакцины: необходимо было иметь специальное помещение, где бы выдерживалась заданная температура. В это время к нам из Германии пришёл контейнер с гуманитарной продуктовой помощью. Он долго простоял в Москве на таможне, пока ходили бумаги между Москвой и Красноярском, согласовывались, подписывались, утверждались. Бананы и апельсины за это время сумели благополучно сгнить. Но 20-тонный контейнер был не простым, а термоконтейнером! За него мы и ухватились как за драгоценную находку. Тем более что он получал питание из двух источников – электрического и дизельного, поэтому в случае отключения электричества начинал работать дизельный мотор, и мы могли и дальше поддерживать внутри контейнера нужную температуру.

Привезли контейнер во двор центра. Рузаева, которая когда-то работала санитарным врачом в речном пароходстве, и там её очень уважали, заказала огромный металлический ящик – своеобразный гараж, чтобы можно было спрятать контейнер. Дело известное, Россия – не Германия, у нас народ мигом всё сворует, что понравится, в первую очередь двигатель. Поэтому и пришлось спешно прятать контейнер подальше от чужих глаз и под крепкие замки. Потом решили сделать реконструкцию зданий. Они, как известно, исторические, поэтому работы могла выполнять лицензированная фирма. Хотя они и раньше подвергались перепланировке, всё-равно всякое отступление от первоначального вида проходило длительное и непростое согласование. А нам кровь из носу надо было построить подземный переход между двумя зданиями, куда я планировал поставить контейнеры для хранения вакцины. Мне удалось убедить надзорные органы, что переход не повлияет на крепость строений, и мы стали рыть переход, предусмотрев там ниши. К германскому 20-тоннику заказали три специальные камеры, опустили их в подземные ниши. Провели туда нужные коммуникации: электричество, воздухоотводы, стены выложили блоками, облицевали плиткой. Вытяжку поставили.

Рядом с центром был большой кирпичный подвал. Там вроде выдерживалась нужная нам температура, но когда распахивались ворота, температурный график менялся. Оказалось, когда разобрались, это было овощехранилище, построенное ещё при Крутовском для нужд родильного дома и школы акушерок. Трогать его мы не стали, побоялись нарушить прочность фундаментов зданий. Так мы решили проблему хранения вакцины.

Был ещё такой казус: когда люди узнали, что вместо училища на улице Карла Маркса будет Центр СПИД, начались волнения. Как известно, это густо заселённый район. Подключили прессу, объяснили, что задачи центра – профилактика. ВИЧ-больные здесь лежать не будут.

Ситуацию несколько подогрела сама Рузаева: по её заданию разработали эмблему центра: череп и две перекрещенные кости – символ смерти. Я проезжал как-то мимо и увидел этот устрашающий знак. Заехал в центр и говорю Людмиле Александровне:

– Немедленно снимите свою страшилку.

– Борис Павлович, так это чтобы люди боялись СПИДа и занимались профилактикой.

– А вы не подумали, что пугаете в первую очередь население микрорайона, уже есть жалобы, протесты.

Л.А. Рузаева быстро сняла эмблему, срисованную с пиратского флага.

Центр взял на себя все прививки, стали развивать лабораторно-исследовательскую службу. Изначально многие бактериологические посевы делались здесь и для краевой больницы. Были сформированы отделы, занимавшиеся собственно профилактикой СПИДа в молодёжной среде, включая наркоманов. Я могу сказать однозначно: если бы не Л.А. Рузаева, вряд ли нам удалось организовать такой мощный центр. Отчёт о проведённой работе направили в Минздрав, он понравился, и Людмила Александровна была включена в состав министерской комиссии по разработке структуры и положения о региональных Центрах СПИД. Многое из того, что уже было сделано в Красноярске, вошло в рекомендации министерства по созданию региональных центров СПИД.

Л.А. Рузаева – моторный и неуёмный человек, что очень важно при работе с молодёжью. Большинство мероприятий приходилось делать вечерами: посещать разные клубы, дискотеки, вести разъяснительную работу. Думается, не всегда представителей центра и их волонтёров встречали там с распростёртыми объятиями, но тем не менее работа велась активно, и её темпы только наращивались. Единственное, что нам не удалось сделать из задуманного, – открыть стационар для лечения ВИЧ-больных. Мы присмотрели в микрорайоне Солнечном профилакторий завода тяжёлых экскаваторов, который фактически был построен, остались мелкие недоделки. Но вырвать профилакторий для будущего стационара нам так и не удалось. Это совсем не значит, что исчезла проблема, наоборот, ВИЧ-больных с каждым годом становится всё больше, и отсутствие специализированной больницы только обостряет проблему их лечения. Сегодня они разбросаны по разным больницам и разным отделениям. Другое было бы дело, если бы таких больных лечили в специализированном стационаре. Статистика по ВИЧ-заболеваниям внушительная: на учёте стоит около десяти тысяч больных, более ста из них умерли. Под своё крыло Центр СПИД взял и такое грозное инфекционное заболевание, как гепатит.

Мне припоминается случай, когда в середине 1990-х в Ростове в детском отделении произошла вспышка СПИДа: 11 или 12 детей заразили во время инъекционных процедур. Среди пострадавших был ребёнок из Игарки. Он с родителями отдыхал у родственников, заболел воспалением лёгких и попал в стационар. Родители вернулись на Север, а к нам в управление здравоохранения пришла бумага о том, что житель Игарки стольки-то лет болен ВИЧ, и его необходимо поставить на учёт по месту жительства. В маленьком городке сохранить тайну болезни ребёнка родителям не удалось, и вскоре к этой семье стали относиться, как к изгоям: им пришлось уехать из города. Это говорит, к сожалению, о нашем культурном уровне.

Таким был первый больной ВИЧ, и вовсе не из наркоманской группы риска, а невинный ребёнок. В группе риска может оказаться любой из нас.

Автор Борис Павлович Маштаков

Б.Маштаков: «Их именами названы больницы»

Posted on 24.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Их именами названы больницы

1. Строптивый Н.С. Карпович и его детище БСМП

Мне бы хотелось рассказать о людях, которые играли большую роль в развитии медицины в Красноярске и крае во второй половине двадцатого столетия. Прежде всего, это Николай Семёнович Карпович. Он долгое время работал главным врачом Красноярской городской больницы № 7, потом был назначен главным врачом больницы скорой медицинской помощи (БСМП). Она была тогда в стадии строительства, поэтому её первому главному врачу надлежало вникнуть во все строительные тонкости, которых на такой громадной стройке хватало, несмотря на добротно выполненный проект. Короче, как он сумеет подготовить корабль, так тот и поплывёт.

Кандидатура Карповича всплыла не случайно. Именно этот человек способен был во всём разобраться, так как был отличным хозяйственником. Кроме того, все знали, что он не пойдёт ни на какие компромиссы, если это касается медицины. Сама же стройка была в центре внимания общественности. Да это и понятно: бурно развивавшийся Красноярск получал отличную больницу сразу на тысячу коек. Была договорённость с Николаем Семёновичем, что при необходимости будем отправлять к нему на лечение пациентов даже из сельских территорий Красноярского края, потому что БСМП на то время должна была стать самой современной по оснащению.

Каждый нормальный руководитель знает: хороший проект еще не означает, что, когда здание построится, все будет так же прекрасно и гладко, хотя бы потому, что в процессе строительства возникает тысяча нюансов, которые невозможно учесть при проектировании. Тут нужен не только контроль над качеством строительства, но и умение, а порой смелость, потому что строители привыкли диктовать свои правила, выкручивать руки и требовать уступок. Это общеизвестно, но надо было знать Карповича. Он не просто находил общий язык со строителями, они беспрекословно ему подчинялись, что в то время считалось невозможным.

Конечно, сказывался его опыт руководящей работы, дипломатичность, хозяйственная жилка. Да и люди видели, как не жалеет он ни времени, ни сил, вникая во все детали строительства. Для него не было мелочей, он сутками пропадал на стройке. Он жил ею. Строителям же любил говорить:

– Ведь мы строим хорошую больницу не для какого-то абстрактного города, мы делаем ее для себя. Я понимаю, что из-за переделок затягиваются сроки, есть угроза потерять премию, но представьте себе, что вы или ваши родные станете здесь пациентами и будете проклинать себя же, что смогли сделать лучше, но не сделали. Это как в той пословице о локте, который при всем желании не укусишь.

Н.С. Карпович умел представить интересы БСМП на совещаниях и конференциях.

И люди всегда шли навстречу неразговорчивому, но основательно мыслившему и переживавшему за дело Карповичу. Поставка и монтаж медоборудования тоже проходили под неусыпным контролем главного врача, что впоследствии оградило врачей, лаборантов и медтехников от многих проблем. Параллельно он занимался формированием медицинского коллектива, подтягивал к больнице науку. Это делалось так же основательно, с перспективой. Поэтому не удивительно, что БСМП или «тыщекойка», как ее ласково прозвали в народе, при Николе Семеновиче была одной из ведущих в Красноярском крае.

Больница строилась в два этапа. Первая очередь была введена в 1972 году: заработали инфекционный и неврологический корпуса, пищеблок, прачечная, а через три года завершилось строительство главного корпуса. 1975-й и считается годом рождения БСМП. В состав больницы входила поликлиника, но время показало, что поликлиническая служба должна быть самостоятельным звеном и обслуживать жителей Октябрьского района, на территории которого находится.

В конце семидесятых стала вырисовываться идея объединения БСМП и станции скорой помощи, ее поддержали медики. У бригад станции отпала необходимость согласовывать каждый раз с приемными отделениями городских больниц, есть ли у них места, можно ли вести туда экстренного больного. Ведь были нередки случаи, когда «скорая» колесила по городу, и везде ей отказывали в приеме тяжелого больного, ссылаясь на нехватку мест. Особенно часто это безобразие происходило в ночное время. Теперь стало все понятно: если надо было срочно госпитализировать больного, его везли в БСМП, а вопрос примут – не примут был исключен в принципе.

Были случаи, безусловно, что больного отвозили в специализированные больницы, например, если это туберкулёзный больной или онкологический. Первичным диагнозом могла быть пневмония, в БСМП провели инструментальное исследование, диагноз поменялся, и больного отправили на лечение в туберкулёзный диспансер. Но это уже были рабочие моменты, которые решались в спокойном телефонном режиме, а разъезды бригад скорой помощи по больницам в роли просителей или бедных родственников при объединении БСМП и станции прекратились.

Все требования, которые выставил Минздрав СССР к БСМП по оказанию экстренной медицинской помощи, были выполнены. Это признала авторитетная московская комиссия, и больница была награждена переходящим Красным знаменем Минздрава СССР и ЦК профсоюза медицинских работников. Это было высокое признание заслуг молодого коллектива и лично Николая Семёновича Карповича. Вручение награды происходило на общем собрании коллектива, представителей кафедр медицинского института.

Биография Карповича насыщена многими событиями. Фронтовик, артеллерист со знаменитой «Катюши». Пришлось испытать не только адовы муки окружения, но и соответствующие проверки особистов. Но вот война окончена, Николай Семёнович возвращается домой и уже в достаточно не юном возрасте поступает в Красноярский медицинский институт. Это надо было быть таким целеустремлённым: через войну пронести свою мечту стать врачом и добиться намеченного. Имел много правительственных наград, как боевых, так и трудовых, – за заслуги на нелёгком медицинском фронте. Достаточно сказать, что за свою деятельность на посту главного врача БСМП он получил орден Октябрьской революции.

Карпович не любил много говорить, но мы имели дело с непростым случаем: словам тесно, а мыслям просторно, притом достаточно смелым в суждениях и оценках, что далеко не всем нравилось. Врагов хватало. Однажды Николай Семёнович приходит ко мне и говорит:

– А меня с работы снимают.

Я был шокирован этой информацией, потому что, зная о непростых отношениях Карповича со многими чиновниками, понимал и то, что организатора медицины такого уровня сложно найти, и не видел ему замены в БСМП, которая, как известно, была и остаётся сложнейшей в управлении.

– Как снимают? – недоумённо спросил я.

– Сегодня предложили, чтобы я добровольно ушёл. Это и есть вся их благодарность.

Звоню заместителю председателя горисполкома Анне Ивановне Чечёткиной и прошу объяснить ситуацию. Анна Ивановна, всегда категоричная и безапелляционная, на этот раз была ещё более строгой:

– Карпович болеет – это раз, второе – он не видит путей дальнейшего развития больницы, поэтому принятого решения никто отменять не будет. Третий момент: надо омолодить кадры.

Я понял, что бесполезно доказывать ей своё мнение. Чувствовалось, что её окружение уже хорошо поработало над формированием отрицательного образа Карповича. В годы перестройки формулировка «не видит перспективы», «не видит путей…» была в ходу, как и тезис омоложения кадров, если надо было с кем-то свести счёты. В то же время я понимал, что Николай Семёнович, несмотря на проблемы со здоровьем, ещё в состоянии принести немало пользы краевой медицине.

Я решил назначить Карповича главным врачом госпиталя инвалидов и участников Великой Отечественной войны. Действующий главный врач госпиталя неоднократно говорил, что ему бы поближе к хирургической практике, а организационно-хозяйственные вопросы – не его стезя. Мы ему обещали подыскать другую работу, но как-то его перевод затягивался. События вокруг Карповича ускорили решение вопроса: главному врачу предложили заведование операционным отделением БСМП, чему он был безмерно рад, а Николая Семёновича назначили главным врачом госпиталя.

Опять перед Карповичем засветила планида строителя: недалеко от БСМП в то время возводилось новое здание госпиталя. Николаю Семёновичу опять пришлось подружиться со строителями, не снимая с себя обязанностей главного врача действующего госпиталя, который располагался на проспекте Мира.

Ситуация повторилась один в один, как уже было при строительстве БСМП: этот неуёмный человек с головой окунулся в не характерные для врача проблемы. Над ним подшучивали: а не пора ли податься в прорабы?

– Зачем в прорабы? Я уж лучше пойду в управдомы, там спокойнее.

Строители, техники по монтажу медоборудования беспрекословно подчинялись его достаточно высоким требованиям. Николай Семёнович считал, что людей, прошедших войну, государство обязано лечить по высшему разряду, создавая для этого соответствующие условия.

Как-то раз ко мне приходит Карпович и с порога говорит:

– Борис Павлович, я уже не могу работать с такой отдачей, как раньше, а просто занимать должность не хочу и не могу, поэтому решил уйти на пенсию.

Я понимал, что он прав, в то же время сознавал, что трудно найти полноценную замену ему, потому что авторитет Карповича был непререкаемым не только в медицинском коллективе, но и среди пациентов. Они в нем видели товарища по оружию и полностью доверяли. На пенсии Николай Семенович был недолго, да это и следовало ожидать: такие люди живут до тех пор, пока работают, заслуженный отдых для них хуже смерти.

Часто, перебирая в памяти события того времени, я пытаюсь дать им оценку с нынешних позиций. Безусловно, Карпович мог принести еще немало пользы БСМП, если бы Анна Ивановна Чечеткина не пошла на поводу его недругов. Эта заслуженная обида серьезно сказалась на его далеко не богатырском здоровье: Николай Семенович хоть виду и не подавал, но я понимал, как он тяжело переживает.

Время, как известно, многое расставляет на свои места. Вскоре после его смерти коллектив больницы скорой медицинской помощи настоял на том, чтобы их больница носила имя Карповича. Получилось, что человек при жизни поставил себе памятник в виде крупнейшей больницы в крае. Надеюсь, что коллектив, который так чтит память о своем первом главном враче, сумеет сохранить традиции, заложенные Николаем Семеновичем.

Карпович воспитал достойных детей – сына и дочь, которых я лично знаю. Оба посвятили себя медицине.

2. Харизма Берзона

Иосиф Семенович Берзон. С именем этого человека связаны годы бурного развития и общественного признания заслуг Красноярской городской клинической больницы № 20. Иосиф Семенович был противоположностью Карповича: публичный человек, любил быть в центре внимания. Говорил ярко, был харизматичен – его ни с кем не спутаешь. Если загорался какой-то идеей, все вокруг начинали жить его планами. По сути, он сделал 20-ю больницу такой, какой она есть сегодня: построил кардиологический центр, еще один лечебный корпус.

Как известно, больница находится на правой – промышленной части Красноярска. Деньги под строительство лечебного корпуса Иосиф Семенович пробил по линии Министерства цветной металлургии СССР. Это надо было заручиться поддержкой генеральных директоров предприятий, входящих в состав этого министерства, представить экономические расчеты, доказывающие целесообразность направления денег из прибыли предприятий на расширение больницы. Берзону, выбивая деньги у металлургов, пришлось хорошо обить московские пороги, но те, кто знал его, понимали: Иосиф Семенович от намеченного не отступается.

Потом ему захотелось между двумя корпусами сделать реанимационный блок, мол, он сюда сам напрашивается. Ему говорили: «Да остановись ты, оглянись вокруг: жизнь проходит, а ты ничего, кроме своей больницы, не хочешь видеть. Ты бы хоть о своем здоровье немного подумал». Берзон только отшучивался, а сам тем временем принялся за строительство общежития для медработников, чем в значительной степени решил кадровую проблему.

Рядом с больницей находился шестой роддом для рожениц с сердечной патологией. Всегда получались неувязки или затягивание по времени, когда роддом приглашал на консультации кардиологов из кардиоцентра «двадцатки». Да это и понятно: у каждого своя нагрузка, свои больные, вот и возникли конфликтные ситуации. Чтобы обойти эти отрицательные моменты, в крайздравотделе решили объединить двадцатую больницу и роддом. У некоторых было опасение, что Иосиф Семенович не поддержит идею. Во-первых, силой колодец копать – воды не пить, а во-вторых, успех объединения зависит только от того, как Берзон отнесется к реорганизации. Если положительно, то все мигом закрутится и будет сделано, а если нет…

Пригласили И.С. Берзона, выложили ему свои предложения и мотивы объединения. Он нас выслушал и сказал: «Отлично, давайте будем делать». Мы поняли: вопрос уже решен, и больше не будет проблем с кардиологическим сопровождением будущих мамаш.

Иосиф Семенович был публичным человеком.

Как известно, лечить ребенка намного сложнее, чем взрослого, поэтому любой главный врач, у которого есть, как мы говорим, «детство», делает все возможное, чтобы перевести педиатрию в специализированные клиники или сократить детские койки с тем убийственным доказательством, что этим в данной больнице не могут заниматься. И перед тобой выкладывали старательно заготовленный на бумаге ворох неразрешимых проблем.

У И.С. Берзона к «детству» был свой подход, который разительно отличался от отношения других главных врачей к этому направлению. Хотя двадцатая больница никогда не позиционировалась как детская, тем не менее, Иосиф Семенович по своей инициативе расширял это направление, и в его бытность в больнице 50-60% коек было отдано маленьким пациентам. Представляете, какую дополнительную ответственность и нагрузку он взял на себя! До образования краевой детской больницы двадцатая несла значительную нагрузку по лечению детей, проживавших на всей территории Красноярского края.

То, что это был отличный организатор медицины, настоящий государственник, – очевидно всем, кто хоть немного был знаком с Иосифом Семеновичем. Но он был к тому же очень человечным, в вечных заботах как о больных, так и о медиках.

Такой пример: общежитие построено, заселились туда молодые врачи, медсестры, лаборанты – вчерашние студенты из тех, у кого весь скарб в одном чемоданчике помещается. А Иосифу Семеновичу хотелось, чтобы люди быстрее обживались, чтобы в их комнатах были телевизоры, магнитофоны, холодильники, другая современная техника. И знаете, что он придумал? Открыл на территории больницы прокат бытовой техники. Потом озадачился проблемой освобождения женщин-медиков от рутинно домашней работы. Говорил, что при существующих профессиональных нагрузках на женщин в больнице тем некогда да и не надо заниматься стиркой белья. И тут же открыл на территории больницы прачечную, которая, кстати, пользовалась большой популярностью в коллективе. Была столовая для своих сотрудников, где продавались даже полуфабрикаты. Одним словом, за что бы он ни брался, все у него получалось.

Мне вспоминаются его клумбы на территории больницы. Берзон справедливо считал, что созерцание красоты и есть отличная терапия. Поэтому летом на территории больницы устраивал выставки цветов. В них принимали участие все желающие. Отдельными экспонатами были представлены больничные клумбы. Таких клумб – с дизайнерской фантазией, какие высаживались на территории больницы во времена Берзона, я больше не встречал нигде. Начинали зацветать они в июне и радовали глаз до середины сентября – только с заморозками он закрывал свою постоянно действующую цветочную выставку. Так Иосиф Семенович называл свои клумбы. Персонал каждого отделения старался, чтобы их клумбы были самыми красивыми.

Иосиф Семенович Берзон с заместителями.

Как и в случае с Карповичем, по поводу Берзона в горисполкоме было свое отдельное мнение, которое разительно отличалось от мнения пациентов и коллектива. С той же целью «омоложения коллектива» Иосифу Семеновичу указали на дверь. И хотя на это время ему было 70, но по духу, по количеству планов, которые осуществлялись в больнице, несмотря на достаточно сложные времена, Берзон давал фору многим молодым. Иосиф Семёнович просил только одно: дайте провести 40-летие больницы! До этой даты оставалось немного времени, подготовку к юбилею он уже запустил. В горисполкоме ответили:

– Юбилей проведут другие.

На следующий день гордый Берзон на работу не вышел.

…Он пришёл на юбилей своей больницы в качестве почётного гостя, а коллектив его встретил как самого родного человека. Припоминается такой факт: ведущий – человек со стороны, читая по бумажке, объявил:

– На сцену приглашается бывший главный врач больницы, Заслуженный врач Российской Федерации Иосиф Семёнович Кобзон.

Берзон поднимается на сцену и на ходу говорит:

– Спеть им, что ли.

Я услышал эту фразу и засмеялся.

Зал встретил своего бывшего главного бурными и искренними аплодисментами.

А потом случился инфаркт, и к Иосифу Семёновичу пришла смерть в одной из палат больницы, которой он отдавал всего себя: заслуженный отдых превратился для него в быстрое догорание.

По инициативе и настоянию коллектива Красноярской городской клинической больнице № 20 было присвоено имя И.С. Берзона.

3. Дело жизни В.И. Бестужева

Ещё одна неординарная личность – Владимир Иосифович Бестужев. Он мне говорил:

– Я из рода декабристов Бестужевых-Лада.

И действительно, семья Владимира Иосифовича прибыла из Иркутской области, из той самой декабристской стороны. То, что он интеллигент в седьмом поколении, чувствовалось в его манере разговаривать, отношении к людям, широте кругозора. Отец Владимира Иосифовича в 1942-1943 годах был председателем Красноярского горисполкома, потом какое-то время работал первым секретарём Центрального райкома партии. В 17 лет Владимир Иосифович был призван в армию, война уже приближалась к концу, но понюхать пороха ему пришлось даже после войны, потому что его часть оставили в Западной Украине, где ещё лет пять шла борьба с бандеровцами.

Как и Н.С. Карпович, В.И. Бестужев довольно юным поступил в медицинский институт, после окончания работал в Емельяновской больнице. Его организаторские способности заметили и оценили, и он возглавил Ленинский райздравотдел, а потом был назначен главным врачом краевого противотуберкулезного диспансера.

В то время как такового противотуберкулезного диспансера в крае не было. Все, что касалось туберкулезных дел, утрамбовали на одном этаже в здании госпиталя инвалидов Великой Отечественной войны в центре Красноярска. Всем было очевидно, что такое соседство недопустимо, но вариантов, куда перевести диспансер, не имели. А туберкулеза и в те времена хватало. Постоянный источник заражения был известен – многочисленные места заключения в Красноярском крае, а в северной части края вовсю бушевала даже пандемия этого опасного инфекционного заболевания. Тут своя специфика: кочевой образ жизни малочисленных народов Севера, что усложняло оказание медицинской помощи.

Владимир Иосифович Бестужев (рабочий момент).

В.И. Бестужев загорелся идеей открыть диспансер на площадях строившейся ведомственной медсанчасти завода медпрепаратов по улице 60 лет Октября. Многие красноярские промышленные гиганты недалеко от предприятия возводили всю необходимую социальную инфраструктуру: жилые дома, детские сады, спортзалы, медсанчасть, лечебно-оздоровительные профилактории, благодаря чему предприятиям удавалось решать сложнейший вопрос – кадровый. Вырвать у предприятия фактически построенную за его же деньги медсанчасть казалось нереальным.

Но это не про Бестужева. Он сумел заручиться поддержкой партийных органов, работая еще заведующим Ленинским райздравотделом. Считалось, что завод передает краю во временное владение медсанчасть для организации краевого противотуберкулезного диспансера. Как только передача здания состоялась, Бестужев был назначен главным врачом диспансера. Тогда диспансер назывался Красноярской седьмой больницей легочно-хирургического туберкулеза.

9 мая 1985 года. Четвертый слева — В.И. Бестужев.

Вскоре стало ясно, что одного здания для диспансера явно недостаточно. Бороться с туберкулезом, не имея лабораторных служб, – утопия. В крайкоме партии и крайисполкоме были согласны, что диспансер надо расстраивать, но нужен был вариант, как это осуществить. Тут был такой механизм: Москва охотно давала разрешение и деньги на строительство общежитий. Мы строили общежития, приспосабливая их потом под нужды больниц. И это было дополнительным привлечением денег в медицину.

Таким путем я прошелся дважды, построив общежитие для краевого туберкулезного диспансера и краевой онкологии. Но тут мы получили новую проблему – фактически непреодолимую: на месте будущего строительства стоял небольшой, уже не первой молодости деревянный домишко. При оформлении документов на землеотвод под новый корпус мы всегда натыкались на него, и дело стопорилось. Не понимал, почему его нельзя снести, а человеку не дать современную квартиру. Я и говорю Бестужеву:

– Владимир Иосифович, почему с райисполкома не сносите дом?

– Бесполезно, старик уперся. Уже столько отличных вариантов предлагали, говорили о важности стройки. Твердит одно: нет! Нам его не перебороть.

– Почему?

– Да потому, что старик непростой. В октябре 1917 года он был кочегаром на крейсере «Аврора». Историческая личность, попробуй тронь, тут же все партийные органы на дыбы поднимет.

И действительно, нам не удалось снести эту избёнку при жизни старика, построить терапевтический корпус смогли только после смерти исторического дедушки.

Корпус мы возвели быстро, небольшую часть площадей отдали под общежитие, что помогло Бестужеву решить на какое-то время самые сложные кадровые проблемы. Потом сделали пищеблок, аптеку. С увеличением службы, а медперсонал уже занимался профилактикой туберкулёза на всей территории края, встал вопрос о строительстве не мнимого, а настоящего общежития. Место выбрали за забором диспансера на пустующей поляне, начали ограждать площадку под будущую стройку, но народная волна разнесла весть, что это будет больничный корпус.

Наутро строительная площадка оказалась разгороженной. Пригнали технику, милиция окружила это место – бесполезно, люди бросаются под гусеницы бульдозера. Никакие доводы, документы, подтверждающие, что город отдал это место под строительство жилья, а не больницы, не помогли. Лично я не раз встречался с жителями окрестных домов, объяснял, что здесь будут жить врачи и медсёстры – такие же здоровые люди, как все, хорошие специалисты. Бесполезно! Пришлось терять год, делать новый проект и строить общежитие на территории диспансера, что само по себе ненормальное явление, но выхода не было.

Стройкой командовал В.И. Бестужев. Делал он это основательно, как и всё в жизни. Вообще я любил встречаться с ним, потому что он был очень интересным собеседником, притом свободно говорил на любые жизненные темы. Своим направлением в медицине он был так увлечён, что вскоре написал и защитил кандидатскую диссертацию.

Это потом, в девяностые годы, защититься стало не особенно трудно, скорее легко, поэтому сегодня разных кандидатов не перечесть, а если вспомнить количество непонятных, как правило, лженаучных академий, куда вступили эти прыткие кандидаты, то липовых академиков несть числа. Тогда же кандидатская диссертация имела жёсткие научные требования, я уже не говорю о докторе наук, которым можно было стать, занимаясь исключительно научными исследованиями и добившись открытия.

Защищался Бестужев по туберкулёзу, научного материала у него было много, а так как он считал своё направление главным в медицине, то ни у кого не было сомнения, что защита его диссертации пройдёт успешно. После, как водится, состоялся банкет в ресторане. А защищался В.И. Бестужев в Москве, банкет был в ресторане «Прага». Все шло традиционно: собрались гости, выпили по первой, закусили, и вот на длинном блюде на высоко поднятых руках повара несут енисейского осетра. Это было похоже на сказку, потому что в те времена осетрины не было даже в дорогих московских ресторанах, а тут по-царски приготовленная царская рыба. Среди гостей настоящий фурор.

Этот случай очень характерный для Бестужева: если удивлять людей, так удивлять не понарошку. Вообще он был гостеприимным человеком, если кого приглашал в гости, так стол всегда был изысканный, продуманный до мельчайших деталей. Любил удивлять друзей, его аристократические манеры не выглядели наигранными. Их мы ценили как неотъемлемое свойство его творческой натуры. Было такое впечатление, что они передались ему по наследству с молоком матери – на генетическом уровне. Во всяком случае, в этом Бестужев ни на кого не был похож.

Впервые с Владимиром Иосифовичем я познакомился, когда был на последнем курсе мединститута. Традиционно перед выпуском в институт приезжали главные врачи больниц, которые вербовали себе кадры. Не знаю почему, но я остановился около столика, за которым сидел Бестужев – главный врач противотуберкулезного диспансера. Он спросил меня, кем я хочу стать.

– Хирургом, – ответил я.

– Нам такие нужны, бери направление к нам. Будешь отпуск иметь большой и доплату за вредность.

– Нет, – ответил я, – хочу быть общим хирургом.

Я и Владимир Иосифович Бестужев.

В свою уже крайздравовскую бытность я контактировал с Бестужевым как руководитель с руководителем. Со временем наши отношения стали дружескими. Когда я только стал работать в крайздравотделе, Бестужев был избран освобождённым секретарём партийной организации отдела. Не знаю, зачем это было сделано, по всей вероятности, партия решила усилить своё влияние в медицинской среде, введя в состав крайздравотдела должность освобождённого партийного секретаря, но место главного врача диспансера за В.И. Бестужевым оставалось. Таким было его условие. Со своей энергией он везде успевал.

В роли заместителя заведующего я проработал совсем небольшое время, как Владимир Иосифович говорит мне:

– Борис, а как у тебя с жильём?

Для меня этот вопрос, что соль на рану: должность мне дали приличную, отдельный кабинет, но жизнь семьи в общежитии, как известно, никому медом не кажется. Это студенту общежитская жизнь в радость, а тут уже степенный семейный человек, при немаленькой должности – и все прелести шумного общежития! Притом в крайисполкоме ни один человек не заикается по поводу моих жилищных перспектив. Вот и буркнул я ему:

– Сие покрыто тайной.

– Почему ты никуда не ходишь и ничего не узнаёшь?

– А куда я должен ходить? Меня перевели сюда из Курагино, там я свою квартиру сдал, об этом все знают.

– Значит, так, ты завтра же пойдёшь к Дмитрию Леонтьевичу Лопатину. Это начальник хозяйственного отдела крайисполкома, в его ведении жилищный вопрос работников крайисполкома.

– Я Лопатина не знаю, – упёрся, – меня пригласил на работу Семён Андреевич Коркин, ему известно, где я живу. Наверняка этот вопрос как-то решится.

– Да, Коркин знает, но и ты должен добиваться квартиры, иначе будешь ещё долго жить в общежитии. Поверь моему опыту, – убеждал меня Бестужев.

Проходит пара дней, В.И. Бестужев и говорит мне:

– Я с Лопатиным уже договорился, он нас ждёт, поехали.

Приехали. Бестужев нас знакомит и говорит:

– Это новый заместитель заведующего крайздравотделом. Женат. С семьёй живёт в общежитии, а ребёнку на будущий год надо идти в школу. До этого времени необходимо определиться с жильём, чтобы девочке не пришлось потом менять школу. Это же стресс для неё.

Бестужев убеждал Лопатина толково, по-житейски мудро, я бы так не смог. Да это и понятно: за кого-то всегда проще просить, чем за себя. Но вдруг Владимир Иосифович сворачивает квартирную тему и начинает расспрашивать Дмитрия Леонтьевича о его здоровье, интересуется, какими препаратами пользуется. Вот и весь разговор.

Через какое-то время Бестужев даёт мне небольшой пакетик с лекарствами и говорит:

– Отнесёшь Лопатину.

Понимаю, куда гнёт В.И. Бестужев, и отказываюсь быть гонцом.

Мне стало обидно: пригласили на работу, обещали жильё, а я должен искать какие-то обходные пути. Бестужев настаивал:

– Выполняй, что старшие советуют.

Как я теперь понимаю, в его глазах выглядел харахористым пацаном. Да оно, наверное, так и было. В то время таких молодых руководителей краевого уровня, как я, фактически не было. В управленческое звено попадали, как правило, люди, которым было уже больше сорока лет. Кадровая система была построена так, что ты обязан пройти через все ступени карьерного роста, начиная с низового звена. Тогда человек знал не с чужих слов своё направление, ему никакие «доброжелатели» не могли навесить лапшу на уши, и у него были выработаны управленческие навыки.

Я же волею до сих пор непонятного мне случая, перепрыгнув через несколько ступенек карьерной лестницы, оказался в руководящей обойме. Неполных 35 лет и незнание особенностей отрасли чисто психологически давили на моё сознание, поэтому, если бы не Бестужев, мой квартирный вопрос мог быть ещё долго не решённым. В крайнем случае, я бы терпеливо ждал, когда он разрешится сам по себе.

Одним словом, Бестужев заставил меня пойти к Лопатину.

– Дмитрий Леонтьевич, вот лекарства.

– Спасибо, они мне очень помогают. Так что у тебя с квартирой?

– Да всё так же, живу в общежитии…

– Вот адрес, поезжай с женой на улицу Марковского, посмотри там квартиру, а завтра сообщишь решение.

Я понял, что мой квартирный вопрос Бестужев уже энергично запустил в работу.

Вечером мы с женой поехали на смотрины. Трёхкомнатная квартира, повторное заселение. Безусловно, мы были рады, что появилась реальная возможность избавиться от общежития, но в этом предложении был большой минус: дом фактически не имел двора, прямой выход на дорогу. Ребёнка одного на улицу не выпустишь – опасно. Взвесив все за и против, мы решили отказаться от этой квартиры. Наутро пошёл к Лопатину:

– Я лучше подожду другую квартиру, потому что тот дом стоит буквально на дороге, а у нас нет бабушки, которая бы за ручку водила ребёнка. Квартира хорошая, а вот двор никакой критики не выдерживает. Как могли дом построить буквально на трассе?

– Построили, как видишь. Ладно, будем думать дальше, – на этом и расстались с Дмитрием Леонтьевичем.

Через какое-то время уже сам Лопатин звонит мне и предлагает посмотреть квартиру на улице Красной Армии в пятьдесят втором доме. Там оказались свободными сразу три квартиры: над аркой, а в следующем подъезде на первом и четвёртом этажах. Квартиры над арками всегда больше по площади, но такой уродской планировки я никогда не видел: узкие длинные комнаты, как школьные пеналы. Я не представлял, как там можно расставить мебель, чтобы было уютно. Остался выбор – трёхкомнатные квартиры на первом и четвёртом этажах. Естественно, мы выбрали ту, что на четвёртом этаже, потому что там был ещё и балкон, который к тому же выходил во двор, где была детская площадка. Теперь за дочкой можно было наблюдать с балкона. В этой квартире сошлись для нас все звёзды. Я понимал, кому я обязан таким быстрым решением своего квартирного вопроса.

Захожу к Владимиру Иосифовичу, чтобы сказать ему спасибо. Он искренне был рад, что квартира пришлась мне по душе. Я ещё больше стал уважать Бестужева, который умел принимать близко к сердцу не только проблемы профилактики и лечения туберкулёза, по и житейские проблемы окружающих его людей.

Мне посчастливилось много поездить по краю вместе с В.И. Бестужевым. Наши командировки были связаны со строительством противотуберкулёзных учреждений. Даже тогда, когда его основным занятием должно было быть укрепление партийных организаций в медицинских коллективах, он свою энергию направлял, главным образом, на проблемы и развитие противотуберкулёзной службы. Как никто другой, понимал её значение для здоровья сибиряков, потому что мыслил масштабно. Ему мало было поставить дело в краевом противотуберкулёзном диспансере, много сил тратил на то, чтобы открыть профильные учреждения в территориях нашего гигантского края, особенно на Севере.

В.И. Бестужев среди депутатов краевого Совета народных депутатов.

Практически его стараниями появился окружной диспансер в Туре. Нам пришлось много раз туда летать, потому что во время строительства возникало немало чисто технических проблем. Поставили фундамент, летом начала таять водяная линза в зоне вечной мерзлоты – в фундаменте появились трещины. Пришлось переделывать. Потом возникали другие проблемы, связанные именно с особенностями строительства на Севере. Их оперативно решали, чтобы не затягивать строительство. То, что В.И. Бестужев – отличный фтизиатр, было очевидно, но ведь он благодаря своей пытливости, широкому кругозору и настоящей хозяйской жилке так же хорошо разбирался в тонкостях строительства. В этом он был сродни Н.С. Карповичу и И.С. Берзону.

Строительство Таймырского противотуберкулёзного диспансера – это тоже бестужевская идея. Чтобы не было тех проблем, которые возникали при строительстве диспансера в Туре, Владимир Иосифович решил подключиться к его созданию, начиная с начального этапа – проектирования. Так он стал своим человеком в Норильском проектном институте. Бестужев зорко следил за тем, чтобы были заложены все санитарные требования к будущему диспансеру, что впоследствии избавило нас от переделок, приспосабливаний. Бестужев неделями жил в Норильске, а потом, когда началась стройка в Дудинке, постоянно её курировал.

Как известно, мало построить больницу, её надо укомплектовать техникой и, что самое главное, подготовить коллектив. Чтобы стоящих врачей и медсестёр заинтересовать работой на Севере, нужно было решить для них этот самый непростой квартирный вопрос, выбивать места в детском саду для детей медработников и так далее по житейскому списку – целая цепная реакция. И Бестужев этим всем занимался с утра до вечера.

Интересно было наблюдать, как Бестужева принимали в любом диспансере. Куда бы мы с ним ни приехали, его не просто знали, а встречали как самого дорогого гостя, по ходу задавая множество профессиональных вопросов и ставя перед ним новые задачи, которые там, на местном уровне, не решаются. Все знали: если Бестужев пообещал, значит, выполнит, чего бы это ему ни стоило.

Помнится, Бестужев загорелся идеей сделать флюорографию всем северянам, особенно малочисленным народам, среди которых было немало невыявленных случаев заболевания туберкулёзом. Выполнить это казалось утопией из-за кочевого образа жизни оленеводов. Владимир Иосифович поставил невероятно трудную задачу и внёс её в план работы крайздравотдела. Я с трудом представлял, как это можно сделать, хотя и понимал: решать надо, иначе туберкулёз на Севере не остановить. Как сделать флюорограммы школьникам, было понятно: все они находились в пришкольных интернатах. А как быть с теми, кто кочует по тундре с оленями? А там не только мужчины, но и женщины, дети-дошколята, старики.

Бестужев сел за изучение темы и выяснил, что Москва начала закупку голландской переносной флюорографической аппаратуры. Он выбил через Главное управление противотуберкулёзной помощи Минздрава России эти установки для двух наших северных национальных округов. Продавил вопрос – и первые в Советском Союзе мы получили современную по тем временам медицинскую технику.

Переносной аппарат в жизни оказался малоподъёмным. Весь комплект оборудования весил около семисот килограммов, а некоторые ящики – свыше центнера. Технику надо было занести в вертолёт или самолёт, доставить на факторию или в стойбище, выгрузить, установить. Это было непросто, однако Бестужев не отступался от намеченной цели, и методично – от фактории к фактории обследовалось всё северное население, включая детей и глубоких стариков. Выявленных больных медики увозили с собой для лечения, а членов их семей ставили под наблюдение сотрудников Таймырского и Эвенкийского противотуберкулёзных диспансеров. Так Бестужеву, настоящему подвижнику, удалось погасить вспышки туберкулёза на Севере. Только за это он должен войти в историю медицины Красноярского края. Я считаю, что это исключительно заслуга Бестужева – создание системной противотуберкулёзной службы в нашем крае. Здесь он первопроходец, родоначальник.

Когда Владимиру Иосифовичу исполнилось 60 лет, его избрали депутатом крайсовета, он возглавлял комиссию по здравоохранению. Его энергии хватало и на эту деятельность. К сожалению, смерть жены стала для Владимира Иосифовича сложным моментом. Он тяжело переживал утрату, ушёл на пенсию.

Коллектив краевого противотуберкулёзного диспансера увековечил имя своего первого руководителя. Он действительно заслужил, чтобы диспансер – главное дело его жизни, носил его имя.

* * *

Надеюсь, что кто-то возьмётся за написание большой и непростой истории медицины Красноярского края. В этой книге я вижу большие главы под названием: «Карпович», «Бестужев», «Граков», «Берзон», «Подзолков», «Сологуб»…

Помнится, много было споров, как должна выглядеть мемориальная доска Владимиру Константиновичу Сологубу на краевой клинической больнице. Я тогда уже был главным врачом ККБ и предложил сделать её в виде барельефа, чтобы не напоминала кладбищенское надгробие. Посоветовался с известным красноярским архитектором Арэгом Саркисовичем Демирхановым. Он подтвердил мою правоту и предложил заказать барельеф скульптору Владимиру Гиричу, известному в Красноярске благодаря прекрасному памятнику основателю нашего города Дубенскому.

Так, у входа в лёгочно-аллергологический центр, который в бытность Сологуба был главным больничным корпусом, мы установили этот барельеф. Это наша дань человеку, с именем которого неразрывно связаны годы становления главной больницы Красноярского края.

Автор Борис Павлович Маштаков

Б.Маштаков: «Мой учитель Юферев»

Posted on 24.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Мой учитель Юферев

Моё вхождение в тему организации здравоохранения не могу назвать простым. Одно дело – главный врач пусть и немаленькой, но всё-таки районной больницы, другое – организация здравоохранения такого огромного и бурно развивающегося Красноярского края. Мне повезло, что рядом был Сергей Вениаминович Юферев.

Когда я пришёл в крайздравотдел, там было четыре заместителя. Сергей Вениаминович – первый зам, я отвечал за материально-техническое снабжение отрасли, Хана Леонтьевна Еселевич вела тему детства и родовспоможения, четвёртый заместитель был по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям. Вот и все замы.

Сергей Вениаминович привлекал меня своей неординарностью. Говорят, если человек талантлив, так талантлив во многом. Это в полной мере относится к Юфереву. С ним я познакомился ещё в свой курагинский период работы. Приходилось довольно часто пересекаться с Сергеем Вениаминовичем, когда он был главным врачом Минусинской

больницы – самой крупной на юге края. Вскоре Юферева назначили заведующим Минусинским горздравотделом.

В Сергее Вениаминовиче привлекал, прежде всего, аналитический ум. Его выступлений на различных конференциях и совещаниях ждали, потому что он брал какую-то злободневную тему и буквально по полочкам не просто её раскладывал, опираясь на сухую статистику, но и предлагал неординарные варианты решения. Так мог сделать человек, обладающий знаниями и организаторскими способностями. Мы все понимали, что Юферев в Минусинске долго не засидится, что, в принципе, и случилось.

Сергей Вениаминович был выпускником Томского мединститута, получил направление на работу в Минусинскую горбольницу травматологом. Родственник, секретарь Днепропетровского обкома партии, уговорил его переехать на Украину, где ему дали должность главного врача медсанчасти крупнейшего промышленного предприятия, что было серьезным карьерным ростом.

Но этот человек никогда не был карьеристом, любил Сибирь, поэтому, думаю, разочаровал своего высокопоставленного родственника, когда заявил, что возвращается в Минусинск. В то время переезд из Сибири на Украину считался престижным хотя бы потому, что там климат намного мягче, земля благодатнее. А Юферев поступил по-своему. Кто хорошо знал его, тот понимал, что его возвращения следовало ожидать. Кстати, и последние годы своей жизни он провел на юге Красноярского края. Видимо, эта земля обладала только ему понятной магической силой.

В 1972 году С.В. Юферев был приглашен на работу в крайздравотдел, что в медицинском сообществе было воспринято очень положительно, потому что к тому времени он пользовался краевой известностью.

Крайздравотдел в то время возглавлял Семен Андронович Коркин, умнейший человек, глубоко порядочный. Он свою карьеру построил благодаря организаторскому таланту, умению подбирать работоспособный коллектив.

Если у Юрефева врачебная жизнь начиналась на юге края, то Семен Андронович проявил себя как организатор в Богучанах, где был главным врачом. Там его и заметил Степан Васильевич Граков, пригласив на работу в крайздрав своим заместителем. Оба были лидерами, но их отношения складывались непросто – не было взаимопонимания, поэтому Коркин уволился, уехал в Красноярск-45, где руководил медсанчастью закрытого предприятия. В 1970 году, когда при перелёте из Москвы в Красноярск скоропостижно скончался заведующий крайздравотделом В.М. Былин, Семёна Андроновича назначили заведующим крайздравотделом. Он и пригласил в свои заместители двух человек с периферии – сначала Юферева, а следом и меня.

С.В. Юферев – это, понятно, личность не просто популярная, но и авторитетная, это глыба, но я… До сих пор для меня является загадкой, чем руководствовался Коркин, приглашая молодого главного врача районной больницы на такое ответственное направление, каким являлось материально-техническое снабжение. Но это был его самостоятельный выбор.

В 1975 году Семёна Андроновича перевели в столицу, в Министерство здравоохранения СССР. Он был назначен на должность заместителя начальника третьего Главного управления. Это нынешнее Федеральное агентство медико-биологических исследований, что было серьёзным повышением, и мы искренне радовались за Коркина.

Сергей Вениаминович Юферев, как само собой разумеющееся, стал руководить здравоохранением края: он был подготовлен к этой работе. Многие его побаивались, потому что он часто задавал такие трудные вопросы, что с ходу и не ответишь, а стоять и краснеть, как двоечник перед доской, откровенно не хотелось никому. Особенно жёстко вёл он коллегии, потому все шли на заседания, тщательно подготовившись, но ни у кого не было гарантии, что не произойдёт что-то неожиданное и не придётся краснеть.

С.В. Юферев, ХЛ. Еселевич, я и С.М. Чечкин.

Теперь, анализируя более чем десятилетнее управление краевым здравоохранением Сергея Вениаминовича, я прихожу к выводу, что он был организатором здравоохранения чистейшей воды с пониманием клинических проблем и задач практической медицины – редкое сочетание таких качеств. Думается, это стало возможным благодаря его аналитическому уму. И когда Юферева пригласили на повышение в союзный Минздрав, мы были рады за него. Но случилось непредвиденное и в то же время характерное именно для него: Сергей Вениаминович наотрез отказался уезжать в Москву.

В ту пору министром здравоохранения СССР был Сергей Петрович Буренков. В министерстве освободилось место начальника главного лечебного управления Минздрава. С этого поста можно было легко дорасти да заместителя министра или даже стать министром. Тогда кадровый подбор был по уму: родственные и другие связи не действовали, ценились деловые и человеческие качества.

Крайком партии хорошего руководителя, естественно, отпускать не хотел, но здесь сработала субординация: Буренков вышел на Федирко, тот поговорил с Юферевым по поводу перевода. Сергей Вениаминович отказал даже самому Павлу Стефановичу! Это редчайший случай, чтобы кто-то сказал Федирко: «Нет!». Думаю, в итоге и в крайкоме партии, и в крайисполкоме все остались довольны тем, что Юферев остался в Красноярске.

Исключительный случай в медицинской управленческой практике той поры – Юферев был награждён орденом Октябрьской революции.

Это был второй орден после ордена Ленина. Им могли отметить отличного врача, даже главного врача, но не чиновника.

Единственным Героем Социалистического Труда в Красноярском крае среди врачей была хирург М.Г. Жиляева из третьей Технической больницы. В своё время орден Октябрьской революции получили главный врач БСМП Николай Семёнович Карпович и начальник краевой медтехники Иннокентий Фомич Труфанов, но исполкомовским руководителям таких высоких наград не давали. Мы расценили факт получения ордена как признание заслуг Юферева не только в Красноярске, но и в Москве.

У Сергея Вениаминовича было увлечение, совершенно не связанное с медициной, – земледелие. Помнится, в 1976 году, когда началось дачное поветрие, взяли мы с ним участки на Колягино. Отличная природа, леса, от города не так далеко, что было чрезвычайно важно из-за нашей загруженности на основной работе: ценили каждую свободную минуту. Место для отдыха – лучше не придумаешь.

Но какой там отдых, когда у тебя по соседству Юферев. Полтора дня в неделю – половину субботы (до обеда, как правило, расчищали бумажные завалы на своих рабочих столах: за неделю скапливалось немало документов, которые необходимо было внимательно изучить) и всё воскресенье он вкалывал на пару с сыном не разгибаясь.

Наши участки были на косогоре. Я честно раскопал целину под несколько грядок, остальное засадил кустами, плодовыми деревьями и малиной, понимая, что за Юферевыми мне никогда не угнаться хотя бы даже потому, что мои дилетантские взгляды на земледелие не шли ни в какое сравнение с его знаниями. Он был агрономом по призванию, чувствовал землю, умел обращаться с ней, как с живым человеком.

Свой склон Юферевы разрезали террасами. Это называлось борьбой с эрозией почвы. А чтобы террасы никуда, как говорил Сергей Вениаминович, не уползли, разделили их бетоном. Всю эту огромнейшую, тяжёлую работу выполнил с сыном, а жену к земле не подпускал, от чего она вовсе не страдала. Врач по профессии, ассистент кафедры инфекционных болезней, и взгляд на дачу у неё был такой же, как у меня: кусочек таёжной природы давал нам возможность за выходные восстановиться. Юферева это словно не касалось.

Как-то я сказал Сергею Вениаминовичу:

– Если бы вы пошли в сельхозинститут, из вас вышел бы или выдающейся агроном, или сильный директор совхоза.

– Я действительно люблю землю, радуюсь, когда на ней всё растёт. Но чтобы был урожай, надо потрудиться. Без этого никак, как в любом другом деле. Труд на земле мне не в тягость, а в радость, – таким был ответ.

Говорят, что смена вида деятельности является хорошим отдыхом. Но глядя на весь этот каторжный труд по приведению заросших неудобиц в идеальные грядки, не поворачивался язык назвать это отдыхом.

Да и отдыха как такового у Сергея Вениаминовича не было. В крайздравотдел он приходил ранним утром – в начале восьмого, хотя официально рабочий день начинался в девять часов, а по вечерам мы сидели столько, сколько надо было. Суббота вроде выходная, но… Не удивительно, что организм начал давать сбои: он стал болеть, возникли проблемы с лёгкими и сердцем, был диагностирован порок сердца.

В 1985 году, когда Сергею Вениаминовичу исполнилось 54 года, он ушёл на пенсию по инвалидности. Внешне он был спокоен, выдержан, воспринимал удар судьбы как данность. Подлечившись, через полгода устроился научным сотрудником в Красноярский филиал Кемеровского НИИ труда и гигиены, но долго там не проработал. Видимо, спокойная жизнь научного сотрудника была вовсе не для него.

Вскоре он принял решение, которое повергло всех в шок: поменял свою чудесную трёхкомнатную «сталинку» в центре Красноярска на полдома в Шушенском. Помню, я пытался уговорить его не делать подобного: всё-таки дело идёт не к молодости, с его болячками нужны хорошие кардиологи, где он их возьмёт в районном центре. Но все мои доводы были бесполезны: он должен вернуться на юг края, ему плохо в этих скворечниках, дышать буквально нечем, а там полдома на земле. «Понимаешь, Борис, полдома, но на земле», – сказал он так, что я понял: главное в этом обмене – кусок земли, и нет такой силы, которая могла бы повлиять на Юферева, чтобы он отказался от своего выбора.

В Шушенском Сергей Вениаминович пошел работать рядовым врачом в оргметодотдел, но, по отзыву главного врача Дмитрия Григорьвича Невмержицкого, буквально поставил там на уши всех врачей: делал выбор летальных случаев или лечения больных так, что все недочеты были видны как на ладони. Его в Шушенском воспринимали как руководителя.

Президиум собрания. Первый слева С.В. Юферев.

После Юферева два года крайздравотделом руководил норильчанин Ирик Газизович Каюмов, а в 1987 году на эту должность назначили меня. И вот я звоню в Шушенское и говорю Юфереву:

– Встречай гостя, хочу посмотреть, как ты живешь.

Как я и ожидал, он первым делом повел меня не в дом, а на огород. То, что я там увидел, удивило. Представьте себе помидорные кусты высотой три с половиной метра. Каждый куст, как дерево, средний вес плодов в пределах 800 граммов, были весом и до килограмма.

Кстати, помидоры росли не в теплице, но над ними были сооружены укрытия от холодных августовских рос. Подобных интересных и прочных конструкций я тоже нигде не видел. Каждую очень Сергей Вениаминович отправлял мне посылку своих помидоров. Моя семья воспринимала их как деликатес, потому что вкус у них был действительно незабываемым. Он также выращивал чудо-тыквы. У него начались урологические проблемы, он и спросил меня:

– Борис, ты не знаешь, что помогает от аденомы простаты?

Я вспомнил, как однажды мне рассказали о старом дедовском способе лечения этой болезни – каждый день съедать стограммовую стопку очищенных тыквенных семян. Естественно, я поделился этим рецептом, добавив:

– Не поможет, приезжай в Красноярск, будем лечить.

Слава богу, обошлось без уролога, зато тыквы у этого прирождённого агронома получались по пуду. Осенью, когда убирали огород, во дворе появлялась гора золотистых тыкв. Семечки шли ему, как я и советовал, по стопочке в день, а мякоть с удовольствием ели корова и козы. Я был рад, что эту серьёзную проблему удалось решить без оперативного вмешательства, потому что хватало с лихвой его сердечных болезней.

Как-то раз, когда я в очередной раз приехал в Шушенское, Юферев сказал мне:

– Дай больнице новый УАЗ, а они продадут мне старый, я договорился.

В те времена УАЗы поступали по разнарядке только на предприятия, но те, у кого была крестьянская жилка, понимали, что такая машина на деревенском бездорожье особенно ценна. Как выход, можно было купить списанную машину в тех же предприятиях. Тогда с транспортом для больниц проблем не было: мы выдали Шушенской ЦРБ разнарядку на новый УАЗ, а Юферев стал вывозить своих коз на выпас в бывшем больничном «уазике». Для этого он соорудил к машине удобный трап, его козы быстро сообразили, что к чему, и сами выстраивались в очередь на погрузку. В поле они ходили на длинных верёвках, прибитых к кольям, так что вреда огородам не делали, а на луговой траве выглядели очень даже упитанно.

Вечером возле юферевского дома выстраивалась целая очередь за козьим молоком. Люди даже просили продавать по пол-литра в руки, чтобы всем хватило. Дело в том, что козье молоко намного полезнее коровьего для маленьких детей, потому что не вызывает аллергии.

Картофель он тоже сажал по-своему: ранней весной каждый клубень промывал в растворе марганцовки, складывал в невысокие ящички и выносил на веранду для прорастания и появления на клубнях зелёного окраса. Тогда, говорил Сергей Вениаминович, у семян появляется сила и защита от разных болезней. Благодаря ему я узнал, как много у растений болезней и вредителей. Тогда уже появились химические средства защиты растений, однако он старался уберечь свой огород биологическим способом, и это у него отлично получалось.

Был такой случай: в НИИ медицинских проблем Севера приехал американский ученый. Тогда была традиция возить высоких гостей на Красноярскую ГЭС, в заповедник «Столбы» и Шушенский музей – по ленинским местам, так сказать. И вот у директора НИИ Валерия Федоровича Манчука случилась неприятность – сломался автомобиль. А так как Валерий Федорович не знал в Шушенском никого, кроме Юферева, то и обратился к нему за помощью в ремонте «Волги».

Сергей Вениаминович определился с ремонтом и, понимая, что люди с дороги устали и голодные, пригласил к себе домой. Он вообще был хлебосольным человеком. Жена быстренько наделала отбивных котлет, отварила картошку, из погреба достала фирменные соленые помидоры и арбузы. Он всегда солил помидоры и арбузы в бочках. Американец не притронулся к мясу, но от картошки и солений не мог оторваться. Оказывается, он не только был доктором медицинских наук, но и занимался бизнесом: содержал ферму, на которой выращивал овощи. Он и предложил Юфереву пойти к нему на ферму консультантом: периодически за хорошие деньги прилетать в Америку и учить его работников выращивать такие вкусные овощи.

Сергею Вениаминовичу, конечно, было приятно услышать высокую оценку своего труда, но заключать контракт не стал: разве свою работу в больнице и своё хозяйство бросишь ради процветания фермы в непонятной для него Америке? Надо сказать, что он был большим патриотом своей страны… К великому сожалению, аортальный порок сердца прогрессировал, лечение не давало реального результата. Сергей Вениаминович решился на операцию, но пережить её не смог и умер в кардиореанимации краевой больницы.

Для меня это была огромная потеря. Все, кто работал с Юферевым, понимали, что медицина Красноярского края потеряла человека, который всю душу и сердце отдавал ей. Что этот человек родил много идей, большую часть которых успел воплотить в жизнь. Он был созидателем по натуре, но никогда не выпячивал своих заслуг, будучи очень скромным. О себе могу сказать: Сергей Вениаминович был моим настоящим учителем, за что я ему бесконечно благодарен.

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Б.П. Маштаков: «Мой друг Альберт»

Posted on 24.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Мой друг Альберт

Сначала я назвал эту главу так: «Онкологические задворки», но потом понял, что это не совсем правильно, и вы поймёте почему.

Вопросы диагностики и лечения опухолевых заболеваний волновали врачей всегда. Можно сказать, эта тема была одной из самых важных из-за сложности выявления и лечения самого заболевания.

Вспоминаю свои студенческие годы. Нам, будущим хирургам, на практических занятиях в хирургическом отделении краевой больницы рассказывали, как блестяще делал операции высочайшего уровня сложности профессор Александр Михайлович Дыхно. Научные работы красноярских учёных А.М. Дыхно, А.Е. Левина, М.М. Ховеса, А.И. Сосниной по вопросам онкологии докладывали на всесоюзных хирургических конференциях.

Но это вовсе не значит, что онкология как направление в нашем крае успешно развивалась. Скорее всего, труды и достижения красноярских хирургов случались вопреки общему состоянию этого направления в медицине нашего края. Я бы сказал так: они с трудом пробивали себе право на существование, а пациенты – на лечение.

О нормальных условиях лечения и речи не было. В краевом центре уже была построена прекрасная больница скорой медицинской помощи, в целый медгородок превращалась двадцатая больница, а с онкологией как-то не по-людски получалось: онкологический диспансер оставался в двух небольших старых корпусах на улице Смоленской. Его мощность не позволяла оказывать медицинскую помощь всем нуждающимся онкологическим больным, и в 1975 году, когда была запущена в эксплуатацию БСМП, и неотложка переведена туда, было принято решение организовать городской онкологический диспансер в бывшем архиерейском доме. Внешне он, конечно, радовал глаз своей яркой архитектурой, центр города, но тот, кто там лежал, помнит, какие условия были. Но всё равно это была специализированная больница со своими лечебными преимуществами.

Мы понимали, что социальная острота вопроса будет только расти в связи с бурным развитием в Красноярском крае химической и тяжёлой промышленности, машиностроения, металлургии, где было много вредных производств.

Первым главным врачом краевого онкодиспансера был заведующий отделением гнойной хирургии краевой больницы Фёдор Моисеевич Кригер. На начальных стадиях становления любого дела возникают серьёзные проблемы, а тут работа в стеснённых условиях при нехватке инструментария, приборов и много чего другого.

Поэтому, когда главный врач Ф.М. Кригер вернулся в краевую больницу, где стал опять заведовать отделением гнойной хирургии, его поступок всем был понятен. Всё честно: человек взвесил свои силы и не захотел завалить дело на этапе становления.

На должность главного врача был назначен кандидат медицинских наук, отличный хирург и организатор Вячеслав Александрович Бочарников. Целеустремлённый и принципиальный человек, которого все уважали и ценили. Это была личность, способная многое сделать для развития онкологической службы, но жизнь диктует свои правила и порядки. Вскоре его переманили, предложив работу в одном из престижных санаториев Подмосковья, принадлежавших Четвёртому главному управлению Минздрава СССР. Близость к столице, прекрасные условия работы в санатории для партийной советской элиты. Жаль было, конечно, терять такого отличного специалиста и организатора, но делать нечего.

Бразды правления взяла в свои руки Светлана Нелидова. Он столкнулась с действительно непростыми проблемами, вызванными нехваткой площадей и всего остального. С одной стороны, нескончаемый поток сложных больных, которым требовалась немедленная госпитализация, с другой – низкая пропускная способность хирургического корпуса. Короче, эта довольно стойкая женщина очутилась между молотом и наковальней. За то, что она какое-то время тянула тяжёлую лямку главного врача онкодиспансера, надо сказать ей спасибо. Но наступил момент, когда и она принесла в крайздравотдел заявление об увольнении.

Когда Нелидова ушла, я назначил главным врачом Ю.К. Филиппова. Он был хорошим хирургом изначально, неплохим организатором, но его любовь к горячительным напиткам создавала в коллективе конфликтные ситуации. Сто первое китайское предупреждение никак не меняло его поведения, поэтому надо было опять решать кадровый вопрос.

Расширить онкодиспансер мы решили за счёт средств, которые направлялись на строительство общежитий. Этот беспроигрышный вариант я опробовал дважды. Для меня было главное, что так можно было без проблем направлять дополнительные средства на развитие наших больниц.

Альберт Иванович Крыжановский в ординаторской.

Если на территории туберкулёзного диспансера мы построили якобы общежитие в пять этажей, то для онкодиспансера заложили девятиэтажное здание. Построили его достаточно быстро, разместив там некоторые службы диспансера, отделение химиотерапии, словом, всё, что не требовало особых санитарных норм, обязательных для хирургического стационара. Там же сделали небольшой пансионат для приезжих, а часть площадей отдали под общежитие.

В целом же, если проанализировать работу двух медицинских учреждений онкологического профиля, было ясно, что две маломощные больницы, по сути дела, дублировали друг друга: и там и здесь по небольшому отделению гинекологии, с другими отделениями та же картина, что называется, ни два ни полтора.

Я думал, как объединить их. Наконец решился и получил немало проблем, потому что оказалось много недовольных. Во-первых, чувствовал себя ущемлённым Красноярский горздравотдел, у которого фактически забирали из подчинения больницу, во-вторых, недовольство высказывали те, кто терял свою руководящую должность. Вокруг них в коллективах формировались группы поддержки.

Шли жалобы во многие инстанции, я отписывался, но не отступал от намеченного, понимая, что многое выиграем: не будем распылять средства, выделенные на развитие службы, не будем делить на две части оборудование, которое в онкологии очень дорогостоящее, а за счёт слияния двух коллективов в один решим и кадровые проблемы.

Руководству города объяснил: предстоящая ликвидация городского онкодиспансера вовсе не означает, что горожанам будет отказано в медицинской помощи. Наоборот, за счёт укрупнения краевого диспансера и укрепления кадрами, лучшей технической оснащённости красноярцы получат лечение намного качественнее.

Одним словом, уговаривать, убеждать приходилось долго и непросто, учитывая все подводные камни и нездоровый микроклимат в коллективах.

Помнится, вопрос даже встал на сессии краевого Совета народных депутатов. Тогда крайсовет был намного больше нынешнего, и была в его составе студентка мединститута, фамилию её уже не припомню. Вот она и вышла на трибуну и с таким молодым азартом стала критиковать меня, что заслушаешься. По её словам выходило, что я угробил здравоохранение Красноярского края, и как ярчайший пример уничтожения медицины она привела ситуацию с ликвидацией городского онкологического диспансера.

Я понимал, что студентка говорила с чужих слов, но тогда было модно критиковать всё и вся, тем более что критика звучала из драгоценных уст избранника народа. Мне думалось, что перед тем, как рубить правду-матку, она обязана была встретиться со мной и выяснить, а почему именно так я поступил, выслушать мои аргументы, но, видимо, ей было достаточно мнения одной стороны, чтобы делать свои далеко идущие выводы.

После резко критического и категорического выступления этой неопытной девочки я попросил слова, хотя до этого не планировал выступать. Изложил ситуацию так, как было на самом деле, пояснил, почему решил объединить два диспансера. Сказал: если бы у нас было два современных онкологических лечебных учреждения со всем необходимым набором диагностического и лечебного оборудования, с прекрасными операционными, ясное дело, никто бы не пошёл на их слияние. Но мы имеем две небольшие больнички с огромным потоком пациентов, жуткими очередями, и в данном случае распыляем и средства, и кадры, а дело в итоге с каждым годом идёт всё хуже.

Рассказал, что главное преимущество от объединения – концентрация в одном месте сил, материальных средств и техники. Жителям краевого центра без разницы, на какой улице будет больница и какая вывеска на ней будет висеть, главное – чтобы там были более-менее сносные условия для лечения. О хороших условиях речь не шла. Если бы я отдал диспансер на улице Смоленской в ведение Красноярского горздравотдела, были бы ущемлены жители других территорий края. А так он краевой, и у всех равные возможности для лечения, что справедливо. Депутаты согласились.

Встал вопрос по главному врачу объединённого коллектива. Понимая сложность и щепетильность ситуации, решил назначить главным врачом третьего человека, как бы со стороны, который не втянут ни в какие конфликты, но чтобы он хорошо знал онкологию и пользовался авторитетом в медицинской среде. Выбор пал на Альберта Ивановича Крыжановского. Он уже несколько лет работал в крайздравотделе на полставки главным онкологом, кандидат медицинских наук, доцент мединститута.

Крыжановский знакомит очередную комиссию с проблемами онкодиспансера (рядом с ним начальник краевого управления здравоохранения И.А. Шнайдер).

Альберта Ивановича хорошо знала и высоко ценила мой заместитель О.К. Ипполитова. Мы увидели, что этот человек, внешне всегда спокойный, выдержанный, на самом деле переживает из-за того, что онкология в крае обделена. Мы убедились, что он не только учёный, но и обладает пробивной силой, являясь в то же время неплохим дипломатом. Последнее качество было особенно ценным, потому что надо было из двух коллективов сделать один и настроить его на работу. Я пригласил Крыжановского и предложил ему стать главным врачом. Обрисовал ему перспективу и сказал:

– Альберт Иванович, считаю, что ты со своим спокойствием, умением убеждать сможешь объединить два коллектива. Ты активный, онкологию знаешь, любишь это направление. Дерзай! Чувствую, что времена наступают для медицины непростые в плане финансов, но постараюсь по максимуму помочь. В любой ситуации гарантирую свою поддержку.

Крыжановский по натуре очень стеснительный человек, добрый:

– Борис Павлович, наверное, я не соглашусь: тут один главный врач, там – другой, а я между ними, как меж двух огней.

– Почему это тебя должно волновать? – возразил я. – Бывших главных врачей назначу твоими заместителями, пусть помогают. Думаю, никто из них не обидится, что один будет находиться выше на служебной лестнице, а другой – ниже. Так они станут равными по должностям.

Уговорил. Назначил Альберта Ивановича главным врачом краевого онкологического диспансера с передислокацией всех онкологических служб и отделений на улицу Смоленскую, пока в здании на улице Горького будет идти ремонт. По вине строителей в нем начался пожар. Стали ликвидировать его последствия, одним словом, ремонт затянулся. И тут Красмашзавод сдал в эксплуатацию новую ведомственную больницу. Крыжановский говорит мне:

– Борис Павлович, а как ты смотришь, если мы заберем старое здание красмашевской больницы под онкологию?

– Конечно, положительно, но кто нам ведомственное помещение отдаст?

Я не знал, что Альберт Иванович является сватом генерального директора этого предприятия Виктора Кирилловича Гупалова, с которым у него уже состоялся предварительный разговор на эту тему. Он никогда не афишировал, что его сын женат на дочери Гупалова. И правда, нам это здание отдали, мы его быстро отремонтировали, а здание на Горького я мечтал превратить в реабилитационный центр для детей. К сожалению, мои планы перечеркнуло решение президента Ельцина о передаче культовых зданий церкви. Что из этого получилось, я описал в главе этой книги, посвященной детской краевой больнице.

Мне думается, что в данной ситуации сработал не столько фактор родства А.И. Крыжановского и В.К. Гупалова. У генерального директора Красмашзавода было особое отношение к медицине.

Это было в 1980-х годах. Как-то раз Виктор Кириллович попал на стационарное лечение в краевую больницу. Там он познакомился с профессором Лазарем Львовичем Родянским, который работал над проблемой лечения сколиоза у детей. И вот талантливый врач и не менее талантливый инженер придумали эндокорректор, что стало настоящей революцией в лечении сколиоза.

Тогда в краевую больницу был такой наплыв больных со всего Советского Союза, что люди ставили палатки во дворе в ожидании операции. Через Ватикан эндокорректор Роднянского-Гупалова распространился по Европе, а следом по всему миру. Только за это изобретение фамилия В.К. Гупалова должна быть вписана в историю российской медицины конца двадцатого века.

Вторая его заслуга, конечно, в том, что он не пожадничал и отдал под краевой онкодиспансер достаточно большое здание, чем спас не одну человеческую жизнь. Так мы стали развивать онкологию в двух местах. В бывшей красмашевской больнице сделали отделение гинекологии, отделение шейки матки, там же был организован приём пациентов. На некоторое время нам удалось решить проблему с очередями на госпитализацию в краевой онкологический диспансер.

Смыслом жизни А.И. Крыжановского в последние десять лет была борьба за строительство современной онкологической клиники. Альберт Иванович был неуёмным. Он не только ставил вопрос перед властями, но и апеллировал к общественному сознанию. Чтобы сформировать мнение населения о первоочередной важности строительства этого объекта, он был инициатором многих публичных акций в поддержку строительства. Власть не то что бы отрицала важность проблемы, но как дело доходило до принятия бюджета, «онкологическая» строка опять куда-то исчезала. Причиной на этот раз было затяжное безденежье в краевом бюджете.

Крыжановский тяжело это переживал, тем более что городские власти стали потихоньку раздавать под жилищное строительство площадку на улице Смоленской, предназначенной для расширения краевого онкодиспансера. Он понимал, что диспансер таким образом практически выживают, лишая его перспективы расширения за счёт нового строительства. Уже после смерти Альберта Ивановича, в 2008 году, был озвучен вариант строительства онкодиспансера за городом, но инициаторам этого предложения пришлось отступить под напором коллектива, который сумел доказать нежелательные социальные и кадровые последствия при переносе онкодиспансера.

…Есть руководители авторитарного типа – сказал, и попробуй не выполнить приказ. В ход часто идёт кулак по столу, крепкие выражения, угрозы. Но есть руководители, которые своими поступками, отношением к делу завоёвывают такой авторитет, что все их тихие просьбы, а не громкие приказы выполняются беспрекословно. К последней категории руководителей и принадлежал Крыжановский. Он никогда не повышал ни на кого голос, но убеждал знанием предмета, логикой мышления, доверительным отношением к людям, личным примером.

В хирургической среде у него был авторитет как у оперирующего хирурга. Как бы он ни был загружен по управлению диспансером, всегда находил возможность для того, чтобы стать за хирургический стол. А как его любили пациенты! Его везде знали, привечали.

Именно по инициативе Альберта Ивановича в районных больницах создавались онкологические кабинеты, задачей которых было раннее выявление рака. Он обучал врачей онкологическим методам и приёмам первичного осмотра пациентов.

У нас как говорят: сапожник без сапог, а врач – без таблетки. Так случилось и с Альбертом Ивановичем. Он знал в тонкостях всю онкологию, но не уделял внимания своему здоровью и умер в онкодиспансере. Я предлагал ему лечь в краевую больницу, где в то время было больше технических возможностей для проведения успешной операции, чем в онкологическом диспансере, но Альберт Иванович отказался: «А как мои врачи отнесутся к тому, что я им не доверяю свою жизнь? Нет, если я лягу в другую больницу, это будет нечестно». 31 августа 2007 года он умер после очередного хирургического вмешательства на глазах жены и дочери. Я тоже в тот момент был у его постели.

Смерть Альберта Ивановича воспринял как личную трагедию. Долго не мог отучить себя от привычки ровно в семь часов утра звонить Крыжановскому. Рука по привычке тянулась к трубке, а мозг срабатывал: звонить-то больше некому! Он, как и я, приходил на работу очень рано, мы начинали день с того, что коротко обменивались мнениями, интересовались личными делами, и как-то незаметно стали настоящими друзьями.

Свои проблемы со здоровьем Альберт Иванович старался не афишировать. Он мужественно держался, на костылях приходил на работу. Как-то рассказал мне, что каждое утро делает зарядку, превозмогая боль, долго расхаживается, а потом едет на работу.

– Ничего, Борис, – говорил он мне, – всё будет хорошо, я в это верю.

Эта вера какое-то время давала ему силы. Господь распорядился, что Альберт Иванович в возрасте восьмидесяти лет ушел из жизни. Его семья и мы, друзья, решили поставить памятник этому удивительному человеку. Скульптор Борис Ильич Мусат создал бюст, который установили на его могиле, расположенной на аллее Славы кладбища Бадалык.

Надо отдать должное коллективу диспансера, который добился присвоения имени Крыжановского враевому онкодиспансеру, учредил шахматный турнир памяти Альберта Ивановича. Сначала его проводили внутри коллектива, а теперь он получил краевое звучание. Дети и внучка Крыжановского – врачи. Сбывается главная мечта Альберта Ивановича – рядом со старыми корпусами онкодиспансера начато строительство современной онкологической клиники.

Продолжение следует

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Маштаков: «Боевое крещение»

Posted on 24.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Боевое крещение

Весна 1987 года. Заведующий крайздравотделом Ирик Газизович Каюмов решил уволиться и вернуться в Норильск. Это было время массовых выборов руководителей во всех сферах, в том числе здравоохранении. Меня не назначили, а избрали заведующим крайздравотделом. Фактически я был первым и пока единственным избранным заведующим крайздравотделом. Но всё равно должен был пройти согласования и утверждения на коллегии Минздрава и совместном заседании бюро крайкома партии, крайисполкома и президиума крайсовпрофа.

Система была такова: как только меня избрали, я стал исполняющим обязанности заведующего. После этого с рекомендациями крайкома КПСС и крайисполкома поехал в Министерство здравоохранения в управление руководящих кадров. Там подготовили большой пакет документов по показателям работы как крайздравотдела, так и моим личным на рассмотрение в ЦК КПСС.

Инструктор ЦК, в прошлом врач, долго со мной беседовала. Чувствовалось, что документы из Минздрава она хорошо изучила, вопросы задавала конкретные, но беседа не показалась мне утомительной, потому что за 14 лет своей работы заместителем заведующего крайздравотделом я изучил здравоохранение не только края, по и других территорий, поэтому спокойно сравнивал, анализировал. Одним словом, разговор был на равных.

На следующий день мне сказали, что я прошёл собеседование и на коллегии Минздрава меня утверждают. Последняя ступенька – утверждение на совместном заседании бюро крайкома КПСС, крайисполкома и президиума крайсовпрофа. Кадровое назначение оказалось многоступенчатым и не таким простым, как сейчас. Длительность процедуры была оправданной, потому что тщательно выяснялись профессиональные и человеческие качества претендента на руководящую должность, его умение управлять и организовывать.

Свою работу в новой должности я начал с того, что поехал на трёхмесячную учёбу во Всесоюзный институт повышения квалификации врачей, а после неё у меня по графику был отпуск. Его планировал провести на малой родине жены – на Украине, в Чернигове.

Когда учёба подходила к концу, меня пригласили в Минздрав и сказали, что в Красноярск в июне должны приехать два министра – Евгений Иванович Чазов и Анатолий Иванович Потапов. Е.И. Чазов, как известно, руководил Минздравом СССР, а А.И. Потапов был министром республиканского правительства. Но эта информация ещё не точная, поэтому я могу ехать в отпуск. В случае чего мне сообщат. Но так как у родителей жены телефона не было, я дал только адрес, где мы планировали отдыхать целый месяц. А жена к тому времени уже ждала меня с дочерью в Чернигове. Тогда самолёты летали напрямую из Красноярска в Киев. Билеты на обратный путь брались ещё в Красноярске задолго до отпуска. Как известно, летом билеты было очень трудно приобрести.

Отдыхаем спокойно. В июне на Украине уже пошли свежие овощи, клубника, черешня, радуемся жизни, тем более что из Москвы никаких вестей. Ну и слава богу, решил, значит, совместная поездка двух министров откладывается. Но не тут то было: в один из самых солнечных и безоблачных дней пришла правительственная телеграмма с указанием конкретной даты приезда высоких гостей. Их маршрут был таким: Москва – Норильск – Красноярск – Якутск. Я бегу в кассу: билетов нет!

Звоню в Красноярск секретарю крайкома партии по сельскому хозяйству Владимиру Семёновичу Дмитриеву:

– Вот такая непростая ситуация: надо срочно лететь, помогай с билетом, иначе мне придётся ехать поездом в Москву, а оттуда уже проще попасть в Красноярск.

Он говорит:

– Ладно, не спеши, попробую что-то предпринять.

Короче говоря, через партийные органы он решил мой билетный вопрос, и я в тот же день вылетел из Киева в Красноярск. Прилетев, я сразу стал готовиться к приезду министров. Решил, что они должны побывать в краевой больнице, БСМП, двадцатой больнице, госпитале инвалидов войны. Ну а в Норильске, как известно, городская больница, ещё роддом, поликлиники. Поставил задачу не просто показать наши больницы, но и осветить те ключевые проблемы краевого здравоохранения, решение которых возможно только на правительственном уровне, что касалось в основном технического оснащения.

…Министров я встречал в Норильске. Со мной полетела на Север секретарь крайкома партии Валентина Александровна Иванова, которая курировала вопросы идеологии. Чазов поехал по медицинским объектам вместе с Ивановой и секретарём Норильского горкома партии, а я и заведующий горздравотделом Сергей Маратович Горячев – вместе с Потаповым.

Посмотрели мы все норильские медицинские службы, и Потапов говорит:

– Я хочу, перед тем как встречаться с коллективами, обсудить с вами некоторые вопросы.

Сидим в гостинице, беседуем, вдруг Потапов спрашивает Горячева:

– Номер «скорой» у вас 03?

– Да, – ответил тот.

Он берёт телефон, вызывает «скорую» и говорит:

– Я не житель Норильска, нахожусь в гостинице, заболел, приезжайте, пожалуйста.

– А что случилось?

– Я, кажется, чем-то отравился, чувствую себя плохо.

Мне неоднократно приходилось слышать о подобных чудачествах министра, и с волнением жду, чем эта история закончится. Тут стук в дверь. Заходит молодой врач, года два стажа с интернатурой вместе, не больше. Осмотрелся, меня и Потапова он, конечно, не знал, а С.М. Горячева узнал сразу. Растерялся и говорит: «Так меня позвали сюда спасать кого-то?». Стоит в полной нерешительности. Тут Потапов обращается к нему:

– Здравствуйте, я министр Потапов.

– Здравствуйте, а я приехал по экстренному вызову.

– Правильно, – говорит Потапов. – Я и есть тот самый больной.

У мен понос, рвота, спасай меня, лечи.

У молодого врача полный ступор. А.И. Потапов и спрашивает его:

– Что надо сделать в таких случаях?

– Промыть желудок.

– Так промывай!

А у того с собой ничего нет, чтобы выполнить эту процедуру. Потапов интересуется:

– Ты же ехал на отравление и ничего с собой не взял. Почему?

– Это все в машине.

– Ну беги, принеси.

Сидим и ждем. Врача долго нет.

– Куда делся ваш парень? – спрашивает Анатолий Иванович.

Мы с Горячевым пожимаем плечами. Прошло еще несколько минут, и в гостиничной номер входит уже два доктора: наш знакомый молодой человек и доктор в возрасте. Потапов интересуется у незнакомца:

– Вы кто?

– Я врач специализированной бригады.

– А я вас не вызывал.

– У нас такой порядок: если видим, что больной сложный, вызывается специализированная бригада.

Тогда в Москве витала идея реформирования службы скорой помощи. Вот и А.И. Потапов, вместо промывания желудка, стал выяснять у норильских врачей их взгляды на предполагаемую реформу. Ну а потом министр сделал мне и Горячеву серьёзное замечание: надо более ответственно подходить к организации работы молодых врачей на станциях скорой медицинской помощи.

Два министра провели совещание с норильскими врачами. Следующий пункт их поездки – Красноярск. Приезжаем в аэропорт Алыкель – погода нелётная. Сидим в растерянности, потому что нелётная погода в Норильске может быть надолго. Тут нам говорят: готовим к полёту грузовой борт, полетите, правда, там даже сидений нет? Ну что делать, жалко время терять. И вот мы летим на Ан-12, стоя у иллюминаторов, почти два с половиной часа.

Я хотел бы подчеркнуть, насколько просты были эти, как мы теперь понимаем, прекрасные учёные и организаторы здравоохранения. Евгений Иванович Чазов – академик, директор Всесоюзного института кардиологии, ну и министр. Анатолий Иванович Потапов прошёл большой путь от рядового врача до заведующего Томским облздравотделом. Он основал знаменитый Томский институт кардиологии. Кстати, перелёт нам не показался долгим, потому что время пролетело в интересной беседе.

В Красноярске Е.И. Чазов посетил двадцатую больницу и БСМП, а мы с А.И. Потоповым побывали в краевой клинической больнице и госпитале инвалидов Великой Отечественной войны. Министрам понравилось, как работают эти медицинские учреждения. Мы провели общую встречу в мединституте, где выступил с докладами сначала академик Е.И. Чазов, а потом А.И. Потапов. Они рассказали о перспективах отрасли, задачах, которые стоят перед медициной СССР, России и красноярской медициной с учётом специфики края.

В Якутск я летел вместе с ними, потому что там они собрали руководителей отрасли сибирских регионов и провели большое совещание по итогам поездки.

Встреча с академиком Е.И. Чазовым и А.И. Потаповым оставила в моей памяти неизгладимый след. Оба бесконечно верны медицине, человечны, в то же время совершенно разные люди. Евгений Иванович всегда спокойный, уравновешенный. Он прекрасно собой владел, и, казалось, его невозможно было вывести из себя. Он славился своей врождённой интеллигентностью.

Анатолий Иванович был ему прямой противоположностью: резкий, категоричный, жёсткий. Его речь изобиловала колоритными выражениями, взятыми из лексики крестьян, чем он напоминал С.В. Юферева.

Кстати, они оба были выпускниками Томского мединститута, практически одновременно окончили его. Юферев рассказывал мне как-то историю: Анатолий Иванович, будучи уже руководителем облздравотделом, незамеченным проник в больницу, лёг в кровать и пролежал там целый день. За всё это время к нему никто не подошёл. Эта история для главного врача закончилась увольнением.

Министром А.И. Потапов стал благодаря секретарю ЦК КПСС Е.К. Лигачёву, который попал в Москву с должности первого секретаря Томского обкома КПСС. Я считаю, что Егор Кузьмич ни на грамм не ошибся, назначая Потапова министром. После ликвидации КПСС А.И. Потапову пришлось уйти из министерства, но такой крупный организатор не мог оставаться не у дел. Ему предложили должность директора Федерального научного центра гигиены им. Эрисмана, где он успешно работает.

…Кто бы знал, что такая бурная неделя для меня, вновь назначенного заведующего крайздравотделом, вызванная деловой поездкой в Норильск и Красноярск сразу двух министров, плавно перетечёт в непростое десятилетие, полное всевозможных событий, побед, разочарований. Да и время-то какое было – перестроечное! Как показала жизнь, мы не перестраивали, мы разрушали, наивно полагая, что на этих руинах должны зацвести сами по себе розы благоденствия. Однако чуда не случилось. Да я и не ждал его, потому что к тому времени прошёл хорошую жизненную школу и больше всего на свете боялся людей, которые умеют гладко говорить, но не способны что-то создавать, строить, организовывать. Для медицины наступали далеко не лучшие времена.

Продолжение следует

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Борис Маштаков: «Северные мотивы»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Северные мотивы

На Севере я оказался волей случая. Его причиной стал легковой автомобиль «Волга». Покажите мне советского мужчину, который бы не восторгался «Волгой»? Но в личном пользовании «Волг» тогда было очень мало, потому что этот автомобиль являлся служебным транспортом для руководителей достаточно высокого ранга – от министров до секретарей райкомов партии и председателей райисполкомов.

Служебные «Волги» были также у директоров крупных предприятий, руководителей краевого уровня. Начальники пониже ездили на «Москвичах» и УАЗах. На фоне безотказных защитного цвета «уазиков» эти машины, конечно же, смотрелись серьёзно и красиво. Тогда к «Волгам» было почтения больше, чем сейчас к «Мерседесам»: последние доступны всем, были бы деньги, а «Волга» притягивала к себе недоступностью, как запретный сладкий плод. «Волги» для личного пользования распространялись строго по спискам. На дне моей души тихонько тлела мечта о такой машине. Уже не важно, какого цвета, но чтобы была «Волга». Как-то незаметно я вплотную подошёл к своей тайной мечте.

После переезда в Красноярск продал свою «копейку» и купил подержанную «Ниву»: начал строить дачу, туда никаких дорог не было, и лучше «Нивы» для бездорожья мог быть только УАЗ, но они населению тогда вообще не продавались. Пока строил дачу, дорогу в садоводство проложили, и нужда в двухдверной «Ниве» отпала. А тут появились «Волги» новой – двадцать четвёртой модели. Из-за неё многие мужчины тогда потеряли покой и сон. Я был в их числе. Попросил заведующего крайздравотделом Сергея Вениаминовича Юферева внести меня в список на получение «Волги». Он говорит:

– Не могу, ты же мой заместитель, меня неправильно поймут. Иди к Семенову.

Владимир Николаевич Семенов в ту пору был заместителем председателя крайисполкома и курировал социальную сферу. Никогда к нему я не обращался по личному вопросу, но желание иметь эту машину было таким сильным, что пошел к Семенову:

– Владимир Владимирович, есть просьба личная: хочу «Волгу» купить.

– А у тебя хоть деньги для этого есть?

«Волги» тогда стоили больше 15 тысяч рублей – фантастическая для меня сумма. Я отвечаю:

– Нужного количества денег пока нет, но я «Ниву» продам, а остальные одолжу.

Как словом, так и делом – продал «Ниву», вытрусил все семейные заначки, перехватил у друзей и родственников недостающую сумму – пять тысяч рублей.

Прошёл год, машина душу греет, хорошая попалась, безотказная, а родственники косо на меня смотрят, но помалкивают, друзья уже деликатно напоминают, что долг платежом красен. «Подождите ещё чуть-чуть, пока не получается отдать», – прошу. Мне и говорят: «Тогда продавай «Волгу». – «Не могу», – отвечаю. Избавиться от этой машины было действительно выше моих сил, но долг же надо отдавать.

Как-то разговорился я с соседом по дому Ю.М. Данильченко. Тогда он руководил краевым промыслово-охотничьим хозяйством. Говорю:

– Такая у меня беда, никак не могу рассчитаться с долгами, перед людьми стыдно.

А он отвечает:

– Да какая это беда, бери отпуск, поезжай на Север на отстрел диких оленей, вот и рассчитаешься с долгами.

Данильченко формировал бригады промысловиков. Он вкратце и рассказал мне, в чём будет состоять моя работа, сколько смогу заработать за месяц. Я ухватился за эту идею, как утопающий хватается за соломинку. Молодой, здоровый, тогда я не боялся никакой физической работы.

Вместе со своим шофёром взяли отпуск в июле, купили билеты до Норильска. Там нас встретил Евгений Арсентьевич Климов, главный врач Норильской горбольницы. Мы с ним долго были настоящими друзьями. Климов отвёз нас за Валёк в госпромхоз, а уже оттуда вертолётозабросили на место промысла – на Сенькин мыс, что на реке Пясине.

Вышли из вертолёта: полыхающая яркими красками тундра, излучина реки Пясины. И сегодня зримо, в деталях помню среди этой необыкновенной красоты бревенчатый домик. Это как общежитие для бригады. Рядом импровизированная столовая. Отдельно стоял домик для бугра. Так здесь все называли по-лагерному бригадира. Позже мне стало понятно, почему на промысле было много лагерного лексикона: добрая половина «контингента» прошла «тюремные университеты».

Сурова северная природа. Фото из моего архива.

Мои совсем не мозолистые руки и привычка обращаться к людям по имени-отчеству никак не вписывались в местный колорит. Но деваться некуда, раз взялся за гуж…

Бригада нас встретила неласково. Ещё бы, незапланированные нахлебники появились.

– Что умеешь делать? – спросил меня бугор.

– Что скажете, то и буду делать, – спокойно ответил я.

Нам дали самую чёрную и трудную работу. Вообще в бригаде было несколько профессий. Главная – стрелок.

У оленей свои тропы, которыми они мигрируют столетиями. Когда начинается лето, они двигаются на север, а зимой, наоборот, с севера на юг. Миграция шла через реку Пясину. Когда стадо оленей заходило в воду, стрелки брали его в кольцо и расстреливали из охотничьих ружей. Убитый олень не тонул благодаря своему пустотелому ворсу. На поверхности воды его поддерживали и мощные лёгкие. Убитых животных цепляли за рога, делали из них своеобразные плотики, которые прибивали к берегу. А там стоял в резиновом костюме водяной. Он цеплял туши за головы и подтягивал их к транспортёрной ленте.

Вначале моя задача заключалась в том, чтобы, не задерживая конвейер по разделке туш, успеть отрубить головы и вывезти вагонеткой оленью требуху на скотомогильник – работа адски тяжёлая, на которую и ставили самых неквалифицированных. По единодушному мнению бригады, таким были я да мой шофёр.

Ветеринарный контроль на отстреле был очень жёсткий. Отстрел и разделку туш в бригаде контролировали три врача. Если в течение двух часов туша не вскрыта и из неё не удалены внутренние органы, её немедленно браковали и отправляли на скотомогильник.

Северные олени. Фото из моего архива.

Видимо, я вошёл в доверие бригады, что вскоре меня поставили на более квалифицированную операцию. Потом доверили действительно сложную операцию, где надо было включать мозги и знание анатомии животного. Это была фаза окончательной разделки туш. Я понял, что бригаде понравился.

Работали как каторжники, иного определения и не придумаешь. С раннего утра стрелки отстреливали оленей, а к восьми часам уже была работа бригаде. К этому времени мы успевали позавтракать. Максимум час на обед, и опять работа. Пока не разделаем все туши, спать никто не уходил.

Помню, однажды, когда попался большой гон, мы с восьми часов утра и до трёх часов следующего утра обработали 500 туш: 19 часов непрерывной тяжёлой работы с небольшим перерывом на обед. Баня была уже готова для нас, быстро поели – и спать. Проснулся, а рука не сгибается. Пришлось разрабатывать руку начиная от локтя. Тогда я был обдирщиком, нагрузка на руки выпадала нечеловеческая. Чтобы подтянуть удавку и дальше стянуть шкуру лебёдкой, надо было вручную снять почти половину шкуры. Шкура полярного оленя плохо поддавалась. Висишь на ней, а она никак не хочет отрываться, хоть ты плачь.

За первый сезон моих северных заработков мы отстрелили семь с половиной тысячи голов. Это невероятная нагрузка для человека, главным орудием труда которого всю жизнь была авторучка. В лучшем случае мог на выходных в охотку поработать на дачных грядках. А тут понимал, что не должен выбиться с конвейера, чтобы не тормозить весь процесс бригаде. Она состояла из опытных промысловиков, привычных к тяжёлому физическому труду. То, что я вынужден был на месяц поменять галстук и белую рубашку на робу, было исключительно моей личной проблемой.

Пришлось заниматься и медициной. Вообще-то на Север ехали люди здоровые, но были мелкие травмы, лечил. Более слабыми были аборигены. Их чумы тоже стояли на Сенькином мысе – недалеко от нашего лагеря, там были, естественно, семьи – старики, женщины и дети, которые страдали в основном от простуды. Вот они ко мне и ходили на лечение, а одну бабулю с острым аппендицитом пришлось отправлять в Норильск на вертолёте. По рации я передал Евгению Арсентьевичу Климову, что срочно нужен вертолёт. Как я позже узнал, у неё действительно был прободной аппендицит, но всё обошлось, бабушку успешно прооперировали в Норильске.

Интересная была система контроля над партийными взносами от северных заработков. Сюда за заработками тянулись люди разные. Немало было с тюремным стажем, этого никто не таил, но и не кичился. Здесь все были равными, и нас объединяло одно желание: через тяжёлый физический труд поправить своё финансовое положение.

Директор промыслово-охотничьего хозяйства сразу по прилёту предупредил меня: если коммунист, партийные взносы должны быть заплачены все до копеечки, потому что есть уже горький опыт, когда люди скрывали свой заработок, а потом получили или строгий выговор с занесением в учётную карточку, или даже лишились партийного билета. Что это такое, я хорошо понимал: значит, теряешь свою основную работу, положение в обществе. Это клеймо на всю жизнь, а контроль партии в отношении укрытия взносов был очень строгий.

…Загоревший и возмужавший, возвратился я с северного промысла на работу. Меня все поздравляют с хорошим отдыхом, я соглашаюсь. Дело в том, что свою поездку на заработки держал в глубоком секрете. Буквально на следующий день мне позвонил заведующий отделом науки и учебных заведений крайкома партии Анатолий Платонович Абаимов, пригласил к себе и спросил:

– На отстрел оленей ездил?

– Ездил. А вы откуда знаете?

– Знаю. Лучше скажи, сколько заработал.

– Пока не знаю, только в октябре будут начисления.

– А партийные взносы заплатил?

– Как получу с Таймыра расчёт, так и заплачу.

– Прочитай, – и он даёт мне листочек из школьной тетрадки в клеточку.

Читаю: «В отдел партийного контроля», письмо без подписи. Аноним сообщил, что на Севере я заработал огромные деньги – не одну тысячу рублей, а партийные взносы не заплатил, потому что являюсь рвачом.

Тогда я объяснил, что сразу по прилёту директор госпромхоза меня предупредил, что взносы надо заплатить до копейки, чтобы не иметь неприятностей, но придётся подождать до осени, потому что неизвестно, сколько надо платить – ещё даже начислений нет. А прыти анонима можно было позавидовать, но зря старался, сердечный.

В октябре я получил 1300 рублей: столько я ещё никогда не зарабатывал за месяц. Скажу больше, это было ровно пять моих месячных зарплат, а в партийную казну от меня поступило 40 рублей – по тем меркам деньги приличные. Всё заработанное на Севере ушло на погашение долгов, стало как-то легче дышать, но я был ещё много должен, поэтому решил поехать на заработки второй раз.

Говорят, Север притягивает. Я слышал это не раз, думал, выдумка, но понял: это действительно так. В июне мне позвонил бригадир и спросил, приеду ли я этим летом. Говорю: «Конечно». – «Тогда сделаем так: мы приедем пораньше, подготовим фронт работ, а ты обязательно приезжай».

Я не мог дождаться отпуска, так тянуло на Пясину. Второй раз мы сдали меньше оленей, но и бригада была не такой большой, поэтому заработал я практически столько, сколько первый раз. Так я в основном избавился от большей части долга, ну а то, что брал маленькими суммами, отдал с зарплаты.

Когда речь заходит о моей работе в тундре, друзья меня спрашивают: а как там у вас было с выпивкой? Сухой закон? Отвечаю, что не совсем сухой, полумокрый, так сказать. В бригаде во время работы никто не выпивал, хотя собирались там явно не безгрешные люди. Была установлена железная дисциплина. Если бригадир увидит, что ты выпил – неважно сколько, тебя безо всяких объяснений выгонят. Подобные традиции были в артелях на золотых приисках.

Но существовали и моменты, когда сам бригадир обязан налить. Тысячу оленей отстрелили – бригадир накрывает на стол. Что за этим следует? Пища должна быть более разнообразной, раздобывались овощи как самый большой деликатес, ну и спирт в обязательном порядке, только выпивка была строго дозированной. Как говорится, для аппетита и небольшого расслабления.

За овощами и другими вкусностями на госпромхозовском вертолете отправляли меня в Норильск, а дальше в снабженческие дела подключался Женя Климов, который пользовался в этому городе огромным авторитетом и перед которым были открыты подсобки всех магазинов и теплицы. Мы с ним закупали там помидоры, огурцы, разную зелень, набирали много пряников: почти вся бригада любила крепкий чай с пряниками. Его заваривали в пол-литровых алюминиевых кружках.

Для меня эти поездки за продуктами тоже были моральной разрядкой, я очень ценил общение с Климовым. Мы много с ним разговаривали о нашей профессии и проблемах отрасли. У Жени, человека с неординарным мышлением и большим кругозором, было интересное видение медицинских проблем и путей их решения, и во многом я с ним соглашался.

…Как только продукты подвозились, бригада начинала праздновать. В кружку каждому наливали ровно 100 граммов спирта. А так как я спирт не пил, везло двум моим соседям по столу – справа и слева. Они мою кружку разливали на двоих.

Вспоминается ещё такая деталь: пришли мы к аборигенам, не помню, какой они были национальности, и попросили снасти, чтобы наловить рыбы. Как известно, на Таймыре проживают представители семи малочисленных народов Севера. Не это важно, важно другое. Невод они дали без всяких оговорок. Один идёт с неводом по берегу, другой в лодке держит снасть. Вытянули за первый раз килограммов 200 разной рыбы – чир, муксун, нельма. Глаза у нас загорелись, проснулся охотничий азарт. Разложили улов по ящикам, готовимся ещё на один заход. Но рыбак, у которого мы взяли невод, остудил наш пыл:

– Нет, рыбы хватит вам всем, чтобы поесть. Я больше не разрешу. Отдавайте снасти.

Я тогда понял, что коренное население очень трепетно относилось к сохранению и приумножению того, от чего зависело их существование, – это рыба и олени. А рыбы тогда нам действительно хватило, чтобы поесть вволю, ещё и заготовили впрок: коптили её, вялили.

Главный урок, который я вынес с Пясины, – каждый мужчина, если хочет почувствовать, на что способен, должен оказаться в подобных экстремальных ситуациях. Я фактически из-за денег на два месяца добровольно продал себя в рабство, но ведь выдержал. Сейчас всё это вспоминается как какая-то сказка, которая случилась со мной, но безвозвратно исчезла, оставив в памяти прекрасную северную природу и воспоминания о каторжной работе. Она дала мне понимание того, что я способен выдержать большие физические нагрузки и вовсе не являюсь хлипеньким интеллигентиком, главное орудие труда которого – ручка.

…Недавно северяне подарили мне книгу Климова, изданную посмертно. Я прочитал её на одном дыхании, окунувшись в воспоминания тех лет. Климов – это личность. Он всю жизнь посвятил Северу. Его талант был многогранным: врач от Бога, поэт, художник, прекрасно музицировал на пианино и баяне. Автор и инициатор создания памятника северянам, погибшим в годы Великой Отечественной войны.

С ним я познакомился в первую свою норильскую командировку в должности заместителя заведующего крайздравотделом. Он был тогда уже главным врачом горбольницы. Я понял: передо мной незаурядный человек – умный от природы, начитанный, болеющий за свою работу и коллектив. До этого он возглавлял Норильский горздравотдел и приложил много сил, чтобы в этом заполярном городе была построена больница, которая не только отвечала бы запросам своего времени, но даже опережала его.

Насколько мне известно, от руководства горздравотделом его никто не отстранял, он сам попросился возглавить коллектив городской больницы. Такие люди, как Климов, не могут быть удобными для начальства, потому что у них всегда есть собственное мнение, они умеют отстаивать свою позицию.

Евгений Арсентьевич мог свободно критиковать руководство города за недостаточное внимание к медицинским проблемам, его волновали экологические проблемы Заполярья, которые имели прямое отношение к здоровью норильчан, чем наживал себе серьёзных врагов в верхушке норильского промышленного гиганта. Не удивительно, что работа в должности главного врача для Климова больше походила на каждодневную борьбу.

Видимо, он устал от этого и перевёлся на должность заместителя главного врача горбольницы по гражданской обороне. Мне ситуацию он обрисовал коротко: «Надоела нервотрёпка». Вскоре он тяжело заболел, уволился и уехал на малую родину, где и был похоронен рядом с родителями.

Продолжение следует

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Борис Маштаков: «Федирко и его команда»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Федирко и его команда

Мы понимали, что в крае нет равного по организаторским способностям Павлу Стефановичу Федирко. Это действительно большой человек, который создал для края столько, что мы до сих пор живём за счёт его идей и дел. Даст Бог, доведём до ума его последнее детище – Богучанскую ГЭС. Уверен, если бы он управлял краем ещё какое-то время, то ГЭС давно была бы пущена в эксплуатацию. И не только ГЭС. Ну а в том, что многие предприятия выжили даже в нынешнее время, я не сомневаюсь. Федирко просто не допустил бы их развала, часто искусственного, потому что это великий хозяйственник и патриот.

П.С. Федирко имел редкий талант разбираться в людях и окружать себя настоящими личностями. Сейчас модно, говоря о руководителе, применять спортивную терминологию: руководитель и его команда. Так вот у Павла Стефановича была действительно думающая и работоспособная команда, благодаря которой о Красноярском крае заговорил весь мир. Ни до него, ни после него край не развивался такими темпами, притом комплексно, а краевой центр превратился в город с развитыми культурой и наукой. Современные потуги рассматривать Красноярье как богатый сырьевой придаток для мировой экономики мне кажутся жалкими и оскорбительными на фоне дел, которые происходили в крае с 1970 по 1985 год.

И вот свершилось то, чего мы боялись больше всего: в 1987 году П.С. Федирко переводят в Москву, а на должность первого секретаря крайкома КПСС претендуют двое: секретарь крайкома О.С. Шенин и председатель крайисполкома В.В. Плисов. Пленум крайкома КПСС был построен так, что все выступавшие предлагали поддержать кандидатуру Шенина. Голосование было открытым. «Кто за Шенина?» – спрашивает председатель. Лес рук. «Кто против?» – одна рука Виктора Васильевича Плисова.

Плисов был под стать Павлу Стефановичу: прекрасный организатор, хозяйственник, тонко чувствующий экономику. Я познакомился с ним, когда он был секретарем крайкома по строительству. Потом он уехал в Абакан первым секретарем обкома партии, а когда вернулся, стал председателем крайисполкома, Шенин занял в Абакане его место. Получалось так, что Шенин шел за ним тенью, поэтому, как только Шенин был избран первым секретарем, Плисов уехал из края.

Таких руководителей, как П.С. Федирко и В.В. Плисов, на уровне регионов Советского Союза было очень мало, и край с их отъездом многое потерял, а Москва фактически ничего не приобрела, потому что новое время отбирало руководящие кадры для России на митингах. В цене были разные популисты и демагоги, а не настоящие деловые люди. Требовалось совсем мало: иметь хорошо подвешенный язык и обещать направо и налево скорую райскую жизнь. Что из этого получилось, мы видим.

П.С. Федирко возглавил потребкооперацию страны, а В.В. Плисов был назначен заместителем министра тяжелого машиностроения СССР. На место Плисова был избран Валерий Иванович Сергиенко – кандидатура достойная, но, к сожалению, мы практически не использовали его организаторский и творческий потенциал. Причина та же: общество перестало ценить профессионализм. Мы убаюкали себя сладкими, но пустыми речами, за которыми теперь стоят закрытые заводы и фабрики, сельская разруха, спивающееся село и наркомания.

Что касается медицины, то и к нам пришли негативные процессы в виде унизительно низких зарплат для медиков, утери престижа врача. Закрываются ФАПы и участковые больницы из-за двух причин: вопервых, сёла обезлюдели, население там стареет. Как следствие, молодые медики не видят перспективы там работать. Во-вторых, деревня задыхается от нехватки узких специалистов – эндокринологов, урологов, ЛОР-врачей, рентгенологов, анестезиологов…

Я с ностальгией вспоминаю те времена, когда под конец периода Федирко-Плисова мы вводили каждый год около тысячи новых больничных коек. Вдумайтесь только – около тысячи! И это было уже типовое современное строительство. Федирко с Плисовым подтягивали крупные предприятия к строительству больниц. Так, за счёт завода цветных металлов был возведён и оснащён кардиологический корпус в двадцатой больнице, появилась крупная больница в Саяногорске стараниями алюминиевого завода. Многие предприятия строили современные клиники, профилактории и спортивно-оздоровительные комплексы. Примером здесь служили два красноярских завода – алюминиевый и металлургический, директора которых негласно соревновались между собой, кто построит больше и лучше.

В Боготоле были большие проблемы с медицинским обслуживанием населения. Там запроектировали строительство завода слесарно-монтажных инструментов и в его смету включили новую больницу. К сожалению, этим планам не удалось сбыться: грянула перестройка, и медицина в Боготоле осталась с теми же бедами до сих пор.

Наверное, трудно найти красноярца, который бы не знал стадион на острове Отдыха, но мало кому известно, что он построен и на деньги, направленные на развитие медицины. В бюджете была такая строка: «Здравоохранение и физкультура». Если деньги, направленные на развитие медицины, не осваивались, мы их вкладывали в строительство спортивных сооружений.

Строительство стадиона курировал лично Павел Стефанович. Это означало, что его обязательно сдадут в срок. Все значимые социальные объекты были в центре внимания этого человека. Театр оперы и балета, Большой концертный зал, реконструкция театра музыкальной комедии… Я уже не говорю о строительстве завода тяжёлых экскаваторов. Строительство аэропорта Емельяново курировал В.В. Плисов.

П.С. Федирко и А.С. Демирханов на строительстве БКЗ.

А сельское хозяйство? Первый секретарь крайкома КПСС П.С. Федирко очень часто садился в машину и только тогда называл адрес района, где ему хотелось бы побывать. Он любил неподготовленные встречи с рабочими коллективами, на которых не было штатных выступающих и отрепетированных встреч. Не было и позорного, на мой взгляд, выражения: «подход VIP-лица к представителям прессы», потому что поездки организовывались не для саморекламы этого самого лица, а для владения им ситуацией.

Да и какая реклама тогда нужна была Павлу Стефановичу с его заслуженным и непререкаемым авторитетом не только в крае, но и в стране? Он не признавал залакированную жизнь, если сталкивался с какой-то серьезной проблемой, изучал ее до тонкостей. Но когда он с трибуны излагал какие-то проблемы, то чувствовалось, что оратор их знает не из чужих уст. Он и В.В. Плисов были доступны людям, а дни приема по личным вопросам строго выдерживались не только у первого секретаря крайкома КПСС, но и во всем аппарате крайкома и крайисполкома.

Делегаты XXVII съезда КПСС от Красноярского края, в первом ряду (слева направо) пятый В.В. Плисов, рядом — П.С. Федирко.

На развитие сельского хозяйства направлялись серьезные деньги. В каждом районе строились не только молокозаводы, но и целые многопрофильные комбинаты пищеперерабатывающей промышленности. К продуктам питания были большие требования по качеству. Помню, как тогда народ взахлеб критиковал качество вареной колбасы, но на фоне нынешних заполненных под завязку продуктовых прилавков мы понимаем разницу в продуктах, сделанных по государственному стандарту безопасности и по так называемым техническим условиям. Для меня лично непонятно, как можно было стране отказаться от сертификации продуктов, что мы имеем теперь. Мол, за качество должен отвечать сам производитель. Да, но производителю в эпоху «расейского» капитализма интересно не качество, а прибыль.

Нынешние продукты больше похожи на изделия химической переработки, что приносит непоправимый вред здоровью людей, бьет, в первую очередь, по генетической и иммунной системам, вызывает другие сложнейшие и трудноизлечимые заболевания, негативно сказывается на будущих поколениях, требует все больше и больше затрат на медицину. Раньше сибиряк был эталоном здорового человека, что мы теперь имеем, понимаешь, просто пройдясь по коридорам поликлиники краевой больницы, можно и медицинские карточки не читать – и так все понятно.

А попробуйте в продуктовых магазинах найти свои продукты – от местного производителя. Если они и встречаются на прилавках сетевых магазинов, то это условно местные продукты, потому что крупные молочные заводы Красноярья благодаря приватизации навыворот в итоге стали собственностью даже не российских концернов, а международных. Их основная продукция длительных сроков хранения, часто так называемая молокосодержащая. Правда, большой вопрос, сколько там молока и насколько оно живое, если способно храниться по шесть месяцев.

Ну а красноярский мясокомбинат «Зубр», став объектом финансовой аферы высокопоставленных мошенников, за последние годы превратился в руины, а с мошенников как с гуся вода. Недавно проезжал мимо – страшно смотреть на жуткие развалины, чем-то напоминающие известный сталинградский дом Павлова.

В начале приватизации на перевод в частную собственность краевой пищевой промышленности были даны каких-то неполный десяток дней. Что за это время можно было успеть сделать? Разве что жалкой кучке людей пригрести к своим рукам то, что край строил десятилетиями. Но не зря же в народе говорят: как пришло, так и ушло. Так-то оно так, только за банкротством небольших, но таких нужных пищевых комбинатов последовало разрушение сельхозпредприятий и их массовое банкротство. Вот и в некоторых наших отдалённых районах работают в основном бюджетники. Но это ведь не производящая сфера человеческой деятельности, поэтому на стадии вымирания находятся уже не отдельные деревни, а целые районы, которые живут только за счет государственной дотации.

Опять сфокусирую это на медицину. Даже самая бесплатная медицина оказывается на практике для больного не такой уже и дешёвой с учётом нынешних цен на лекарство, санаторно-курортное лечение.

Врачи краевой больницы, которые непосредственно контактируют с пациентами, проживающими в дотационных сельскохозяйственных районах края, уже не задают людям бесполезный вопрос: почему раньше не приехали на лечение? Ответ традиционный: безработный, денег нет. Чтобы приехать в краевую больницу, пришлось продать или телёнка, или поросёнка.

Хочется быть оптимистом и надеяться, что это безвременье канет в Лету, а в нашем крае опять появится человек, организаторский талант которого будет равен таланту Павла Стефановича Федирко.

Автор Борис Павлович Маштаков

Б. Маштаков: «Беспартийный главный врач»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Беспартийный главный врач

Не успел Афанасьев попрощаться с коллективом, как меня пригласили в райком партии и говорят:

– Мы назначаем тебя главным врачом.

Я знал, что ко всем руководителям районного звена были жёсткие требования насчёт партийности: раз начальник, значит, обязательно коммунист. А я был всё тем же комсомольцем, потому что не вышел из комсомольского возраста, который ограничивался двадцатью семью годами, а в партию вступать не было желания, хотя я мог это сделать в институте, когда был секретарём комсомольской организации у себя на потоке. Так как я очень уважал Афанасьева, то садиться в его ещё тёплое кресло не хотел, да и первые синяки, набитые на хозяйственных больничных проблемах, заставлялись задуматься: а зачем тебе это надо? Определись, что тебе дороже: поиск труб или хирургия?

– Ладно, тогда мы назначим тебя исполняющим обязанности главного врача, надо заканчивать ремонт, – сказали коротко и безапелляционно. – Можешь идти.

Несмотря на кадровые передряги в Курагинской районной больнице, райком партии не мог отменить зиму. Это счастье, что весной Афанасьев приказал не выбрасывать из палат печки, а больничный дровяник был переполнен штабелями берёзовых дров. Главный врач сохранил печки потому, что не знал, как пойдёт отопление в больнице. Наша больница подобную коммунальную революцию осуществляла если не первой в крае, то одной из первых, поэтому осмотрительный Степан Вениаминович оставил путь к отступлению, что нас и спасло в итоге.

Отапливалась больница так: ночью, когда больные ещё спали, истопники убирали из топок золу, закладывали дрова. Топки все выходили в коридор. Такая система отопления сохранилась до сих пор в Балахтонской участковой больнице, что в Козульском районе. Там есть и центральное отопление, но в случае какого похолодания в больнице топят дровами. В своём бюджете балахтонские медики сумели даже сохранить строку «заготовка дров», объясняя это тем, что они живут в таёжной зоне, где и летом могут быть заморозки.

…Я часто вспоминаю такую картину: идёшь в шесть часов утра под треск горения сухих дров по больничному коридору, вдыхаешь неповторимый аромат собственно больничного помещения и берёзового духа и радуешься, что ты нужен этой больнице, людям, которые спят и видят в сне себя здоровыми.

Подталкиваемые морозами, мы в ноябре всё-таки запустили котельную, батареи грели прекрасно, а весной избавились от печек с чувством выполненного долга. После этого я загорелся идеей развить сеть медицинской помощи в родном районе. В планах было налаживание работы участковых больниц и фельдшерско-акушерских пунктов. А в районе после соединения его с Артёмовским районом проживало 60 тысяч человек. Наша больница была на 175 коек, а всего в районе имелось 550 больничных коек. Сейчас, конечно, деревянные постройки снесены, и Курагинская ЦРБ размещается в двух типовых кирпичных зданиях и в отдельно стоящем роддоме.

Артёмовская больница была не намного меньше курагинской – 150 коек. Уже когда я работал в крайздраве, удалось построить больницу на 100 коек в Краснокаменске, что в 15 километрах от Артёмовска, и открыли больницу на 50 коек в Ирбе. Укомплектовали кадрами 41 фельдшерско-акушерский пункт.

Район, как известно, южный, огромный, земли там неплохие, сельское хозяйство развивалось достаточно активно, молодёжь после школы оставалась в родных сёлах. Надо было приблизить медицинскую помощь к крестьянину: не ехать же в Курагино, чтобы измерить давление или выполнить другую простую медицинскую манипуляцию. Кроме того, нужен был медицинский пригляд за детьми, потому что младенческая смертность в районе была высокой как из-за респираторных заболеваний, так и из-за травм. Травмы случались в основном во время полевых работ: родители в поле, а дети представлены сами себе. Среди пострадавших большинство было мальчиков. Тут тоже вадно иметь в населенном пункте человека, способного оказать квалифицированную помощь и вызвать из района нужных специалистов.

С кадрами для ФАПов не было проблем: молоденькие выпускницы фельдшерско-акушерский отделений медицинских училищ с удовольствием ехали в деревни, выходили замуж, пускали там семейные корни. Сейчас они, конечно, на пенсии, а вот замену найти им трудно: деревни в силу развала сельскохозяйственного производства потеряли свою привлекательность для молодежи, и ФАПы часто закрываются именно из-за кадровой проблемы, хотя живущие в этих деревнях старики очень нуждаются в медицинской помощи, а это во многих местах главное сельское население.

С чем в ту пору шли больные? Таких травм и дорожных происшествий, как сегодня, и в помине не было. Тогда не было и такого повального пьянства со всеми вытекающими социальными и медицинскими проблемами, практически не было брошенных детей. В основном проблемы касались кишечных инфекций да кожных заболеваний. Помню, в районе вспыхнула эпидемия чесотки. Чесались все, особенно дети. Мы организовали медицинские бригады, которые раздавали по деревням мазь, в коллективах рассказывали о значении личной гигиены в борьбе с чесоткой, вели санпросветработу в школах. Справились.

Многие сельчане болели ревматизмом, что напрямую связано со спецификой работы в поле и на ферме. Мы брали таких больных на учет, чтобы не допустить порока сердца. В нашей больнице было также туберкулезное отделение, где мы проводили контролируемое лечение, чтобы опасная инфекция не распространялась.

Врачи Курагинской ЦРБ

Меня часто спрашивают, много ли времени я тогда тратил на работу с документацией. Ответ однозначный: нет! Тогда бумаг было очень мало. За день у главного врача скапливалась тоненькая папочка – буквально несколько листочков. По сути дела, это были обязательные периодические статистические отчеты да внутрибольничные приказы, чаще кадровые. Бумажный поток стал увеличиваться в так называемые застойные годы. Уже тогда нас заставляли писать всевозможные никому не нужные перспективные планы. Но и застойное время не идет ни в какое сравнение с нынешним, где каждый вечер я кладу перед собой одну, а то и две толстенные папки так называемой входящей корреспонденции.

Если сравнивать медицину шестидесятых годов прошлого столетия и нынешнюю, то сегодня в районах вслед за уменьшением населения и его старением налицо деградация медицины. Полставки дерматолога, четверть ставки эндокринолога: где найти хорошего специалиста под эти «четвертушечки»? Никто не пойдет на такие условия и перспективы. Вот и сегодня в том же Курагинском районе коечный фонд значительно сокращен, а в Артемовске больницы вообще нет. Закрыты участковые больницы в Журавлево, Шалаболино, Можарском, Малом Имиссе.

Закрывается ФАП или больница, школа – прямой признак умирающего села. Информацию об очережном закрывающемся ФАПе или участковой больнице я воспринимаю болезненно, потому что наш национальный фундамент – село. Как известно, основа крепости любого дома – фундамент. А мы его сознательно разрушаем, в крайнем случае, ничего не делаем для его укрепления.

Как шагреневая кожа, уменьшается и сам район: на тех же площадях в Курагинском районе сегодня проживает 51 тысяча человек. А было ведь 60! Но всё же район с его рудными ископаемыми не так сильно пострадал от перестройки, как, скажем, таёжные, чисто сельскохозяйственные районы. Только, мне кажется, главное богатство курагинской земли не ископаемые, а плодородная земля. Её ценность понимаешь в свете мировой продовольственной проблемы. Но даже такие плодородные поля у нас далеко не везде засеваются. Сам видел огромные заросли бурьяна там, где в годы моей работы в Курагино густой стеной стояла пшеница.

Безусловно, годы, проведённые в Курагино, были самыми светлыми для меня. Коллектив подобрался интересный, люди уважали друг друга, обходились без сплетен и подстав. В больнице мы организовали прекрасную художественную самодеятельность, разъезжали с концертами по сельским клубам, участвовали в смотрах художественной самодеятельности как у себя в районе, так и в кустовых смотрах, которые проходили в Минусинске. Я пел и в хоре, и сольно. О взятках врачам тогда и речи не было. Существовала давняя традиция: при выписке мамы с новорождённым вручали гинекологам бутылку шампанского и коробку конфет. И всё!

Помнится, я прооперировал дедушку-старовера по поводу прободной язвы, и его жена привезла ведро мёда. Я отказывался как мог, а она посмотрела на меня добрыми, светлыми глазами и сказала:

– Сынок, это же от чистого сердца, возьми, не оскорбляй старуху. Благодаря тебе я не осталась вдовой. – Поставил то ведро в раздаточной и объявил, что мёд могут брать все желающие. Так он потихоньку с чаем и разошёлся. А вообще в то время в Курагино пасеки держали буквально в каждом дворе. Лентяи и пьяницы встречались редко.

Поехали мы как-то раз с председателем райисполкома Изотом Фёдоровичем Злотниковым по району. Он хотел сельсоветы посмотреть, а заодно и ФАПы. До обеда мы объехали с ним несколько сёл. Приезжаем в Поначёво. Три часа пополудни, есть уже изрядно хочется, а столовых тогда в сёлах не было, магазин до 16 часов закрыт на обеденный перерыв. Фельдшер и спрашивает:

– Вы обедали?

Смотрю вопросительно на Злотникова. Фельдшер опять спрашивает:

– Так есть будете?

– Понимаете, нас ни один председатель не пригласил, – говорит Злотников виновато.

– Зато фельдшер накормит, – засмеялся я.

Пришли к фельдшеру домой, а там стол уже накрыт, да всё вкусное такое, по-настоящему домашнее, даже пироги были.

Когда возвращались домой, Злотников и говорит мне:

– Я посмотрел, как твои работают, и могу сказать, что у тебя команда дружнее. Радуйся.

Мне часто вспоминается первый поезд на трассе Абакан – Тайшет. Её открытие не только улучшило сообщение района с краевым центром, появлялись совершенно новые возможности для развития в районе горнодобывающей промышленности. Первый поезд останавливался в Курагино, к его приходу был приурочен большой митинг, на который пришли тысячи людей. На нём присутствовала дочь одного из первопроходцев-исследователей – Стофато. Как известно, героев-первопроходцев было трое: Кошурников, Стофато и Журавлёв.

Уже будучи главным врачом районной больницы, я поехал в Жаровское к дяде Алексею Гилёву, заядлому рыбаку с богатой фронтовой биографией. Он и повёз меня на могилу Кошурникова. Нам пришлось плыть по Кызыру, горной своенравной реке. Я удивлялся, как этот человек ориентировался на ней, казалось, он знает каждый камень на дне. Наша лодка ни разу не запнулась о многочисленные валуны, которые выступали над водой. Казалось, бурное течение неумолимо гнало нас на камень, и лодка обязательно перевернётся, но вдруг появлялась волна, и мы легко проскакивали очередной опасный выступ: экстрим был ещё тот. Хотя я понимал, что дядя Алексей знает повадки реки, сердце замирало от неожиданности при прохождении этих опасных препятствий.

Подошли к деревне, которая называется, если мне не изменяет память, Верхняя тридцатка. Крутой берег, на котором стояло несколько брошенных домов, метрах в трёхстах кладбищенский холм. На нём выделялся обелиск и ограждение: четыре столба, между которыми натянуты цепи. Но цепи почему-то были только с двух сторон. Я спросил дядю Алексея:

– Кому нужны в глухой тайге эти цепи?

К обелиску ещё была прибита хромированная табличка с надписью «Кошурников А.В.», а выше ещё одна точно такая же табличка «Первопроходцу Кошурникову от школьников». Там ещё стояло название школы.

Приехал домой, захожу к первому секретарю райкома партии, рассказываю о поездке и говорю:

– Иван Николаевич, нельзя, чтобы могила такого человека была заброшена, стыдно.

Могилу после этого привели в порядок, слышал, что она там до сих пор стоит.

Интересная история была с моим вступлением в партию. Три года с завидной регулярностью, раз в неделю, заведующий орготделом райкома приглашал меня к себе для профилактической беседы. Я заранее знал, о чём будет речь. Всё это время отвечал, что ещё не созрел для такого ответственного шага. Тогда мне объясняли, что в больнице есть партийная организация, которая время от времени проводит закрытые партийные собрания, а я не имею права на них присутствовать, потому что являюсь беспартийным, а на этих собраниях, между прочим, решаются важнейшие государственные вопросы. Как известно, капля камень точит, и, наконец, я сдался, написав заявление о вступлении в партию.

За семь лет работы в Курагино получил две правительственные награды. В 1970 году массово награждали к столетнему юбилею Ленина так называемой юбилейной медалью. В числе прочих был и я. Через год мне дали орден «Знак Почёта». На районную медицину тогда выделили два ордена – Ленина и Трудового Красного Знамени. Орден Ленина получила заведующая акушерско-гинекологическим отделением Вера Демьяновна Вишневская, умница, на которую большинство женщин в районе готовы были молиться.

По условиям для получения ордена Трудового Красного Знамени моей юбилейной медали было маловато, поэтому Москва определила, что мои заслуги перед медициной достойны только ордена «Знак Почёта», прозванного в народе «Весёлыми ребятами» из-за рисунка на нём: под флагом стояли молодые улыбающиеся мужчина и женщина.

Продолжение следует

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Б. Маштаков: «Прощай, Курагино. Здравствуй, Красноярск!»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Прощай, Курагино. Здравствуй, Красноярск!

Весна 1973 года. Я уже семь лет в Курагино, которые казались мне одним счастливым днём. Был горд, что удалось открыть больницу в Брагино, в Курагино построили родильный дом. Это было событие: первое кирпичное здание! Потом сделали детскую консультацию, реконструировали участковые больницы в Журавлёво и Шалаболино. Сами планировали, где и как строить: на листочке нарисуешь, поставишь нужные размеры, вот и весь проект.

Прикипел я к тем местам, но пришло время прощаться с коллективом больницы. Возможно, я был бы и до сегодняшнего дня в Курагинском районе, если бы жена не настояла на переезде в город Ангарск Иркутской области, откуда она родом: никак не могла адаптироваться к сельской местности. Наконец я поддался её уговорам, мы съездили в отпуск, и я договорился, что меня возьмут хирургом в городскую больницу.

Вернулся из отпуска и иду к первому секретарю райкома партии. Так и так, говорю, мы переезжаем в Иркутскую область.

– А я тебя не отпускаю, – категорично заявил он. – Сейчас же звоню в Ангарский горком. Хитрые какие, кадры переманивают, свои воспитывать надо.

Тогда с этим делом было чётко: раз райком не отпускает, то никакой главный врач не возьмёт на себя ответственность принять «перебежчика». Правда, в Ангарск первый секретарь звонить не стал, но доложил ситуацию заведующему краевым отделом здравоохранения Семёну Андроновичу Коркину. Тот вызывает меня и спрашивает:

– Что случилось?

Я не стал выкручиваться и рассказал так, как было на самом деле:

– Жена горожанка и категорически отказывается жить в сельском районе. Я съездил в Ангарск, там мне дают работу.

– Так это не город, а газовая камера.

– Да, загазованный, но в больнице мне дают ставку хирурга.

И вдруг Семён Андронович спрашивает меня:

– А если я тебе предложу идти ко мне заместителем, согласишься?

Это предложение было более чем неожиданным, потому что мне исполнилось только 32 года, а уровень профессионального мышления и познания в непростом деле организации медицинского процесса ограничивался Курагинским районом. Коркин отправил меня домой подумать.

Жена, узнав о таком предложении, обрадовалась. Да это и понятно: Красноярск и Ангарск – совершенно разные географические величины. Через пару дней звонит мне Тамара Михайловна Ткачёва, начальник отдела кадров крайздрава, и просит приехать на собеседование. Решил ехать на своей легковушке. Я как раз купил первую модель «Жигулей», прозванную народом «копейкой».

О машине я мечтал давно, копил деньги, отказывая себе во многом. Но, даже скопив нужную сумму, тогда было не так просто купить машину, потому что их количество строго лимитировалось и распределялось через райисполком. Помнится, мужики ломали копья в спорах, что лучше: «Жигули» или «Москвич»? «Запорожец» в счёт никто не брал, ну а «Волга» в районы практически не поступала для продажи.

Интерес подогревал тот факт, что у «Москвича» были станции обслуживания в Красноярском крае, а у «Жигулей» – нет. Как только в Абакане была построена станция обслуживания для «Жигулей», на юге края начали распределять эти машины.

Каждые пять лет после выпуска наш курс встречался в стенах альма-матер. 20-летие выпуска

И вот счастливый обладатель легкового автомобиля сидит напротив заместителя председателя крайисполкома Михаила Ивановича Жаркова. Председателем крайисполкома тогда был Николай Фёдорович Татарчук. По правую руку Жаркова – заместитель заведующего отделом науки и учебных заведений крайкома КПСС Феодосий Максимович Попов. Поговорили о моей будущей работе, вроде настало время прощаться, а они не касаются вопроса, который волновал меня больше всего: мне где-то с семьей надо жить, если переезжать в Красноярск. Не выдержал и спрашиваю:

– А как с квартирой?

– Переедешь, и будем решать.

От Жаркова пошел на собеседование к секретарю крайкома партии по идеологии Полине Георгиевне Макеевой. Она говорила со мной больше о жизни, а не о работе, и опять про жилье – ни слова.

– Полина Георгиевна, а квартира мне будет? – опять не выдержал я.

– Конечно, поработаешь, посмотрим, – не совсем определенно ответила она.

Я решил брать быка за рога:

– Вы знаете, у меня и машина есть, гараж нужен.

Она внимательно посмотрела на меня и сухо сказала:

– Ну ладно, на сегодня закончим.

Я понял, что собеседование провалил, как последний двоечник, разве что не выгнали из кабинета. Конечно, Полина Георгиевна подумает, что я страшный рвач, вместо своих грандиозных планов на новой работе говорю о каком-то гараже. С ума сошёл! Сегодня такие жизненные вопросы воспринимаются нормально, тогда всё было по-иному: раньше думай о Родине, а потом о себе.

Я вроде и думал о деле, но не жить же мне в молодёжном общежитии, этот период я уже прошёл, найти квартиру в аренду в то время тоже было безумным занятием. Студент ещё мог подыскать угол у пенсионеров, но семейным да с детьми… А гараж? Автомобиль ведь куплен на свои, кровные, которые пришлось откладывать не один год.

Это была ситуация, когда машина воспринималась как член семьи. Заводя двигатель, обязательно вслушивался, не чихает ли он или кашляет, а маленькую, практически незаметную царапину на капоте чувствовал с такой болью, как порез на своей руке. И надо было быть сумасшедшим, чтобы оставлять машину на ночь под окном. Тогда они стояли строго по гаражам, автостоянки под открытым небом появились только в перестройку.

Приехал домой чернее тучи. Меня тревожило уже не то, что я не прошёл собеседование, волновало, что Макеева могла подумать обо мне нехорошо. Язык мой – враг мой! Тут приходит ко мне в больницу Владимир Семёнович Дмитриев. Он работал в крайкоме партии инструктором в сельхозотделе и был старше меня. Сам он курагинский, до перехода на партийную работу был зоотехником в откормочном совхозе, хорошо себя зарекомендовал, и его взяли в трест откормочных совхозов, а оттуда уже – в крайком партии. В родной район приезжал часто, потому что ему доверили курировать курагинские совхозы и колхозы, он же хорошо знал и свой район, и людей. Между нами давно были доверительные отношения.

И вот он спрашивает меня:

– Ну что, когда переезжаешь в Красноярск?

– Да, наверное, не возьмут меня.

– Почему?

Я и рассказал, что было на собеседовании у Макеевой. Дмитриев посмеялся, но подтвердил мои опасения:

– Вообще-то подобные вещи не говорят секретарю крайкома. Давай я позвоню Феодосию Максимовичу, узнаем, как твои дела.

Попов обрадовал: мои документы уже оформляются. Я понял, что Макеева всерьёз не восприняла мой максимализм. Да и откуда мне, сельскому человеку, было знать, о чём надо говорить в крайкоме партии? Когда пришло время уезжать в Красноярск, первый секретарь Курагинского райкома партии сказал:

– Если бы не крайком, я тебя никогда бы не снял с партийного учёта.

Покидать Курагино было тревожно. Да, я уже не новичок во многих вопросах организации здравоохранения, но не забывал, что эти знания не шли дальше районного уровня, притом только одного района, пусть и большого. По сути, пацан, 32 года – и полная персональная ответственность за материально-техническое снабжение, строительство, безопасность и охрану труда во всех лечебных учреждениях края, за исключением медицины закрытых городов, где подчинение было столичным.

Я среди врачей Курагинской ЦРБ. Слева от меня кавалер ордена Ленина, заведующая акушерско-гинекологическим отделением В.Д. Вишневская, 1971 год

Чем отличался советский период в медицине от нынешнего? Денег было столько, что сложно было их освоить, потому что многое было трудно достать, выбить, как мы тогда говорили. За неиспользованные деньги наказывали, давали выговоры, поэтому каждый выкручивался как мог. Что там говорить, мы, главные районные врачи, ходили по заколдованному кругу, который образовался благодаря дефициту на строительные материалы, медицинское оборудование. Поэтому с подсказки опытных главных врачей я усвоил золотое правило того времени: в снабженческих делах большую роль играют личные взаимоотношения.

Схема была одна, тут мы, главные врачи, ничего нового не могли придумать: перед тем как ехать на базу, заворачиваешь в колхоз, где для тебя уже закололи барана. Денег за мясо с нас председатели не брали, потому что знали, для каких целей мне оно нужно. Они и сами таким же образом «выколачивали» запчасти для сельхозтехники, стройматериалы, поэтому мы хорошо понимали друг друга.

Конечно, с нынешней коррупцией этот так называемый блат ни в какое сравнение не шёл, хотя бараньи туши и коробки яиц в багажнике служебного автомобиля нас унижали, но действовали такие неписаные правила во взаимоотношениях руководитель – снабженец во всём Советском Союзе. Хочешь показать свою принципиальность, пожалуйста, никто не мешает, но тогда ты останешься без кирпича, краски, половой доски и многого другого, без чего больница просто не может обойтись.

Когда больничный «уазик» приезжал на базу, загруженный продуктами, перед тобой уже никто не разводил руками, мол, ничего нет и в ближайшее время не предвидится. Так мы строили у себя в районе и участковые больницы, и роддом, и проводили ежегодные ремонты в районной больнице.

Подобная картина повторялась, когда главные врачи приезжали на базу медтехники. Когда же я стал заместителем заведующего крайздравотделом, начальники баз думали, что я буду мстить. А за что мстить, если сложилась такая система двойных стандартов, созданная дефицитом? Другой вопрос, что дефицит часто был искусственным, потому что снабженцы при своих достаточно небольших зарплатах привыкли к определенному материальному достатку.

Как бы там ни было, я благодарен руководителям курагинских колхозов и совхозов, других предприятий за то, что они не только постоянно поддерживали районную медицину подобными продуктовыми наборами, но и выделяли технику, делились с нами теми же стройматериалами, направляли людей на больничные стройки. Это была бескорыстная помощь, что помогало больнице чувствовать себя достаточно хорошо. У себя в больнице мы даже белье крахмалили, а больным и в голову не приходило поступать в больницу со своими ложками-плошками. Всё, начиная с одежды и заканчивая столовой утварью, было больничное и в пристойном виде.

Мой служебный автомобиль – старенький «УАЗ», завхоз мотался по делам на мотоцикле, зато все машины «скорой помощи» – новенькие. Нам позарез нужен был грузовик, по разнарядке он нам не полагался, обратились за помощью в Курагинское автотранспортное предприятие. И что вы думаете, они подарили нам грузовик, не новый, правда, но прошедший капитальный ремонт. С больницы за это автотранспортники не взяли ни копейки, а грузовик верой и правдой служил больнице не один год: мы возили из Черногорска уголь для котельной и не зависели уже ни от каких райтопов, их графиков и разнарядок. Да и намного дешевле это было.

Почти все базы по обслуживанию медицинских учреждений юга Красноярского края находились в Абакане, что географически было очень удобно. В перестройку, когда Хакасия отошла от Красноярского края, мне, тогда уже руководителю краевого здравоохранения, пришлось создавать новые базы, потому что существовавшие стали собственностью Республики Хакасия. Делёж власти и территорий в перестройку дорого обошёлся бюджету. Но это будет позже. Тогда никому и в голову не мог прийти подобный вариант.

…Вот с таким опытом снабжения и знания его теневой стороны приступил к выполнению своих прямых обязанностей в новой должности.

Адаптация на новом месте далась мне нелегко: растерялся и понял свою главную ошибку – сначала надо было поработать простым чиновником отдела в крайздраве, войти в курс дела, и только потом соглашаться на должность заместителя заведующего, но возврата назад уже не могло быть. Первые месяцы я вообще не знал, что делать, тратил уйму времени на изучение разных положений, приказов, инструкций. Потихоньку втянулся.

Самое важное и проблемное направление – материально-техническое снабжение больниц края, особенно машинами скорой медицинской помощи. Большинство из них были действительно разбитыми колымагами, особенно в сельских районах с их бездорожьем. Да и городам в этом отношении особенно нечем было похвастаться. Расклад тот же: денег навалом, а материальных ресурсов с гулькин нос.

Зная проблему изнутри и помня роль колхозных баранов в материально-техническом снабжении Курагинской ЦРБ, я старался наладить дело так, чтобы главным врачам не было нужды прибегать к такому унижению, хотя понимал: до тех пор пока будет дефицит, многие просто вынуждены искать обходные пути, и бороться с этим уродливым явлением сложно. Но если сравнить процессы, которые сегодня происходят в сфере госзаказа, понимаешь, что преподношение барана или коробки-другой яиц выглядело детской шалостью. Да и сегодня нет того, что невозможно купить за деньги. Проблема другого порядка – нет денег.

…Я тогда сделал анализ состояния медицинского транспорта по каждому району, и исходя из него был составлен график поставки машин. Каждая отпускалась только за подписью заведующего крайздравотделом, здесь уже никакой блат не мог помочь. Ну а распределение техники и больничной мебели я взял на себя.

Чтобы притянуть ресурсы в край, приходилось много работать с министерством: доказывать, спорить. Срабатывал и огромный авторитет руководителей нашего края – первого секретаря крайкома партии Павла Стефановича Федирко и председателя крайисполкома Виктора Васильевича Плисова. Но такую тяжёлую артиллерию мы пускали в безвыходных ситуациях, в большинстве случаев пробивали всё сами.

В должности первого заместителя заведующего краевым отделом здравоохранения я проработал четырнадцать лет. У меня не очень покладистый характер: я часто не соглашался с крайкомом, отстаивал своё мнение. Это было крайне рискованно, потому что многие крайкомовские работники считали, что они – истина в последней инстанции.

Лариса Вениаминовна Попова значилась как куратор медицины от крайкома партии. Но она не курировала, а терроризировала нас, и никто не мог найти управу на неё. Это надоело до чёртиков, и я решил пойти к секретарю крайкома КПСС Валентине Александровне Ивановой.

– Понимаете, – говорю, – Попова дискредитирует партию, не занимается идеологическими вопросами, а вмешивается в лечебный процесс, запрашивая без конца истории болезни отдельных больных, указывая, как их надо лечить.

Попову не уволили, но она изменилась в лучшую сторону, а потом у нас с ней установились достаточно нормальные деловые отношения. Два года я был членом краевой наградной комиссии, и Поповой на удивление понравилось, как я готовил документы на награждение, что было очень ответственным делом. А раз Лариса Вениаминовна подошла ко мне и говорит: «Оформляйте документы на орден Дружбы народов для себя. Заведующий в курсе». Так вскоре я получил от государства ещё один орден.

Вообще наградная практика была такая: большинство орденов и медалей раздавалось по итогам пятилеток. Сработал край хорошо, значит, будет много правительственных наград. А край был на подъёме: велись масштабные стройки объектов энергетики, тяжёлой промышленности, успешно развивалось сельское хозяйство. Культура была далеко не захолустной: одна из лучших в стране филармоний, собственный театр оперы и балета, органный зал… На всесоюзный уровень вышел спорт, а по отдельным видам и на мировой. В Красноярск со всего Советского Союза съезжалась молодёжь на ударные комсомольские стройки. Была гордость за то, что ты живёшь на этой земле.

…Начальником краевого управления медтехники был Иннокентий Фомич Труфанов, интереснейший человек. Помню, мы его представили на орден Трудового Красного Знамени. А он участник войны, имеет боевые награды, весь отдаётся работе. Хотелось, чтобы и орден был по статусу выше, но мы имели разнарядку только на Трудового Красного Знамени, уже и документы отправили в Москву. В одну из своих командировок захожу к заместителю министра по кадрам Семёну Яковлевичу Чикину, через которого проходили главные награды, вплоть до ордена Ленина. Он говорит:

– Есть возможность наградить вашего человека орденом Октябрьской революции. У вас Труфанов участник войны, имеет боевые награды. Давайте его отметим этим орденом, но чтобы завтра документы были у меня на столе до конца рабочего дня.

В Москве ещё день, а в Красноярске люди уже спят. Звоню своему руководителю на квартиру, докладываю ситуацию. На завтра до обеда все документы в крайкоме партии были оформлены и через красноярского пилота отправлены в аэропорт Домодедово. Так Труфанов получил эту высокую награду.

Ну а если бы сегодня случилась подобная ситуация? Думаю, ничего бы не получилось, потому что всё утонуло бы в бесконечных согласованиях. Вроде на смену печатным машинкам пришли умные компьютеры, скоростной Интернет, а на то, чтобы пробить элементарное дело, уходит уйма времени. Бесконечное количество согласований возникает из-за того, что никто не хочет брать на себя ответственность за решение любого вопроса.

В крайкоме партии была очень интересная, незаурядная личность – заведующий отделом науки Владимир Николаевич Семёнов. Масштабно мыслил, много читал и поражал нас своими знаниями. С ним всегда можно было встретиться, он давал ценные советы. Если на душе тяжело, Владимир Николаевич что-то доброе и важное посоветует.

Когда он стал заместителем председателя крайисполкома по социальным вопросам, я обрадовался: многие мои инициативы стало проще внедрять, потому что Владимир Николаевич понимал меня с полуслова. К великому сожалению, когда уехал в Москву П.С. Федирко, Семёнову пришлось уйти из крайисполкома.

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Борис Маштаков: «Хирургия – жизнь моя»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Хирургия – жизнь моя

Но вернёмся в семидесятые годы прошлого столетия. Должность заместителя заведующего отделом краевого здравоохранения вроде была высокой, но мне опять, как в студенческие годы, пришлось думать, где бы подработать. Парадокс: должность намного выше прежней, а зарплата ниже, чем в Курагино, – 240 рублей в месяц, в семейном бюджете мгновенно появились бреши. В Курагино у меня было совмещение, да и продукты там заметно дешевле. Нехватка денег на самое необходимое угнетала, и я решил брать ночные дежурства.

Два года, с 1974 по 1975, подрабатывал дежурным хирургом в больнице неотложной медицинской помощи, которая размещалась в бывшем архиерейском доме на улице Горького. В 1975 году была сдана в эксплуатацию БСМП – больница скорой медицинской помощи, и я перешёл дежурить туда. Работал там ночами до 1987 года, пока меня не назначили заведующим крайздравотделом. За годы подработок у меня выработалась привычка мгновенно засыпать. Я мог прооперировать, сделать записи в истории болезни – и в считанные минуты уснуть. Спасибо курагинской практике и выучке!

Лёгкими дежурства были редко, потому что БСМП – больница нового на то время типа, где отрабатывалась система оказания экстренной медицинской помощи. Время бывало до того спрессовано, что часто целые ночи напролёт проводил за операционным столом. Считал и считаю, что в подобных больницах работать намного труднее, потому что необходимо в короткий промежуток времени определиться с диагнозом и тактикой ведения больного. А сколько было таких случаев, когда на размышления не было ни минуты: даёшь команду подавать больного на операционный стол или немедленно проводишь реанимационные мероприятия.

Мог бы я себе найти дежурства спокойнее? Конечно, мог. И если даже теперь я задаю сам себе такой вопрос, то ответ видится один: мне нравится быть хирургом, а работа чиновником пусть даже от медицины означала для меня тогда профессиональную деградацию. Хирург без операций – все равно, что скрипач без скрипки.

Дежурил я вторым хирургом в силу основной работы, где также возглавлял комиссию по разбору врачебных ошибок, поэтому обязан быть как бы над практической медициной. Я любил работать в паре с опытным хирургом Филиппом Степановичем Лохманом. Его сын Владимир Филиппович пошел по стопам отца.

Филипп Степанович – человек светлого ума и большой эрудиции. Он прошел школу сельского хирурга, был главным врачом в Козульке, а в Красноярске был приглашен главным хирургом горздравотдела. У меня с ним сложились отношения дружбы, товарищества, полного доверия. Были ситуации: в крайкоме или крайисполкоме совещание назначено на 16.00, моя явка обязательна, дежурство начинается тоже в 16. Звоню Филиппу Степановичу и прошу: «Прикрой меня, пожалуйста!». Он находил на час-другой интернов, выручал. Я приезжал с совещания, мылся и спешил в операционную.

Сложность больницы скорой медицинской помощи еще в том, что сюда часто доставляли асоциальных больных: с помоек, криминальных разборок. Приведу такой пример: больного оперирует профессор Дралюк. Правда, тогда это был вовсе не профессор, а молодой хирург Миша Дралюк – Михаил Григорьевич, перспективный кандидат медицинских наук из БСМП.

Поступил больной, мне говорят: «Иди и посмотри, что за больной». Захожу в санпропускник, на топчане сидит грязный бомж, а из головы у него торчит небольшой металлический штырь. Сделали снимок: почти все шило вошло в голову. Больной при памяти. Спрашиваю его:

– Как это могло случиться?

– Да мы с товарищем сидим и выпиваем. Я выпил больше, Федька на меня обозлился и стукнул шилом по голове. Когда мы разобрались и помирились, стали вытаскивать шило, деревянная ручка слетела с лезвия, и оно осталось в голове. Вот такая беда.

– А как ты себя чувствуешь?

– Нормально, только кепку носить не могу.

В ту ночь мы не стали его оперировать, Дралюк серьезно подготовился к этой сложнейшей операции и блестяще ее провел. Позже он описал этот случай и ход операции, за что получил высокое признание российского медицинского сообщества.

Мне вспоминается еще один интересный случай. Ночь с субботы на воскресенье. Как закон, в выходные привозят особенно много бомжей с отравлениями алкогольными суррогатами. Тогда уже начала входить в употребление так называемая «синявка» – стеклоочиститель. Наутро в отдельные палаты невозможно было зайти: там стоял запах сладко-приторный, до тошноты.

В коридоре сидит бомж, готовый к выписке, и говорит с мольбой в голосе:

– Доктор, доктор…

– Я слушаю тебя.

– Помоги.

– Хорошо, что надо?

– Налей немножко.

– Что тебе налить, воды?

Он на меня посмотрел тускло, ничего не сказал. Возвращаюсь через какое-то время. Бомж сидит на том же месте. Он опять:

– Доктор, если не нальешь, я умру.

Смотрю, а у него уже начинается акроциноз: синеют кончик носа, губы, пальцы.

– Да у меня нет ничего, чтобы тебе налить.

– Я не верю, у вас же есть заветная полочка.

Смотрю, он может действительно умереть, абстинентный синдром сильный. Я говорю медсестре: налей ему граммов 40 спирта и 60 – глюкозы. Выпил он, посидел немного, синюшность на глазах с лица ушла, и он быстро зашагал по коридору. А ведь мог отдать Богу душу. У них, бездомных алкоголиков, ведь как: надо бы похмелиться, чтобы снять напряжение, а денег нет. Вот и мрут.

…В БСМП в те годы пришло много талантливой молодежи. Старая «неотложка», конечно, совершенно не отвечала требованиям большого города в оказании экстренной помощи: два с трудом приспособленных под медицину этажа. А тут девять этажей огромного типового здания, построенного по всем правилам медицины того времени, тысяча коек, отдельно стоящий инфекционный и неврологический корпуса. При больнице была выстроена поликлиника. Позже мы присоединили к больнице станцию скорой помощи, а поликлинику сделали самостоятельной. Это было удачное организационное решение.

За внедрение передовых медицинских технологий и методик экстренной помощи БСМП получила переходящее Красное знамя Минздрава СССР и ЦК профсоюза медицинских работников. Это была серьезная награда. Я в роли заместителя заведующего крайздравотделом вручал это знамя на торжественном собрании. У меня даже фотография сохранилась: заместитель главного врача больницы Алла Григорьевна Макеева принимает из моих рук это красивое знамя с золотым шитьем по вишневому фону.

БСМП повезло еще и тем, что у нее уникальный организатор, бесконечно влюбленный в медицину, Николай Семенович Карпович. Коллектив по достоинству оценил его заслуги в становлении такой мощной больницы, чему свидетельство – присвоение больнице по инициативе коллег имени Карповича.

Я имел счастье с ним работать. Иногда мое ночное дежурство совпадало с его дежурством по больнице как представителя администрации. Если случалось свободное «окошечко», мы беседовали. Разговоры сводились строго к положению дел в здравоохранении. Николай Семенович умел тонко помечать то, что в житейской суете я пропускал мимо себя, поэтому очень часто наблюдения и выводы Карповича брал на заметку.

Сейчас, по истечении стольких лет, я задаю себе вопрос: что же давали мне эти дежурства по одному-два раза в неделю, кроме материальной поддержки? И прихожу к выводу, что постоянная связь с практической медициной помогла мне найти общий язык с главными врачами. Они не видели во мне просто чиновника, были искренними при обсуждении своих проблем, потому что знали: я их понимаю.

Что касается БСМП, то я никогда не вмешивался в административные дела больницы. Был один только случай, когда хирург пришел пьяным на дежурство, а тут как раз привезли пострадавшего в дорожной аварии. Диагностировали черепно-мозговую травму, пригласили в приемный покой нейрохирурга. Пришел – еле на ногах стоит, лыка не вяжет. Я, естественно, отстранил его от работы, вызвали на работу другого врача. Ситуация была возмутительная.

Это единственный случай, когда пришлось употребить свою власть в БСМП, так я был там просто дежурным хирургом, не более. Отойти от хирургии пришлось только после назначения меня заведующим край здравотделом. Ввиду большой ответственности и загруженности на новой должности не могло быть и речи о каком-то совмещении.

Конечно, трудно было: ночь простоишь у операционного стола, два часа поспишь, на ходу переодеваешься – и бегом на работу. Когда жизнь гонится за тобой в таком темпе, вроде ничего, но когда сидишь на совещании, веки тяжёлые, глаза закрываются, хоть спички вставляй. Требовалось большое усилие, чтобы не заснуть.

О Филиппе Степановиче Лохмане я вспоминаю с благодарностью. Многому научился у него, особенно человеческому отношению к людям. Как сегодня, помню тот день, когда хирург от Бога и невероятной доброты человек ушёл из жизни. Сижу в приёмном покое и оформляю отказ больного на госпитализацию. Заходит милиционер и говорит: «Привезли больного, нужна каталка». Я, не поднимая глаз от бумаги, головой киваю: «Вон там каталка, возьмите».

Милиционер ушёл с каталкой, потом я слышал, как она уже гружёная покатилась по коридору. Тут вбегает медсестра: «Борис Павлович, Филиппа Степановича привезли!» – «Быстрее его в реанимацию!» – командую на ходу. Прибежали, но было уже поздно.

Это было в канун Рождества, 6 января. Когда я пришёл на дежурство, Филипп Степанович сказал: «Тут лежит с пневмонией мой товарищ. Скучно ему, просил транзисторный приёмник купить. Так я побегу, одна нога тут, другая там». На этом мы и расстались. Как я потом узнал, Лохман пошёл вдоль больничного забора по тропинке, где ему и стало плохо. Люди проходили мимо, не обращая внимания, приняв его, по всей видимости, за пьяного. Только милиционер додумался приподнять лежавшего. Он сразу побежал за каталкой, но, увы, драгоценное время было упущено. Сердце, инфаркт.

Лохман был не просто блестящим хирургом. Он серьёзно занимался наукой и сумел защитить кандидатскую диссертацию, будучи чисто практическим врачом, что в то время было уникальным случаем.

Перелистывая в памяти свои дежурства, могу сказать, что не всех больных удавалось спасти, да это и понятно: случаи бывали разные, в том числе сложнейшие, хотя БСМП была в то время самой оснащённой больницей. Я благодарен этой больнице за то, что она на протяжении десяти лет давала мне право чувствовать себя хирургом.

Автор Борис Павлович Маштаков

Борис Павлович Маштаков: «Медицина, как армия, на первом месте — дисциплина»

Б.П. Маштаков: «Спасибо Горбачеву: лучшее получили дети»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ

книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Спасибо Горбачеву: лучшее получили дети

Представьте себе, что в таком огромном, богатом и бурно развивавшемся Красноярском крае не было краевой детской больницы даже в середине восьмидесятых. Не было, и точка. Это не значило, что дети не болели. Поэтому некое подобие детской больницы существовало в стенах краевой клинической. Для этого было выделено одно крыло поликлиники. Скученность ужасная, антисанитария, здесь не могло быть и речи о приведении санитарных правил в соответствии с нормами.

Строительства краевой детской больницы не было даже в планах, и не потому, что не ставились. Главным направлением мы считали развитие медицины в районах: больничные здания во многих районах были деревянными, часто постройки ещё довоенные, без каких-либо коммунальных удобств, а на дворе конец двадцатого века.

Параллельно со строительством типовых больничных корпусов открывались участковые больницы, ФАПы, чем в основном и объяснялось отсутствие профильных краевых лечебных учреждений. Для лечения детей у нас был, кроме краевой больницы, ещё один небольшой резерв – детские отделения двадцатой больницы, но они часто были заполнены под завязку маленькими красноярцами.

1985 год. Сильным громом в апрельском небе громыхнула перестройка. То, о чём раньше все говорили на кухнях, стало главной темой для печати, публичных выступлений. Как-то мне дали прочитать статью известного журналиста Анатолия Аграновского, который проанализировал все этапы сокращения управленческого аппарата начиная с 1918 года и заканчивая восьмидесятыми. И получалось, что после каждого сокращения в стране увеличивалось число чиновников, которые множили число себе подобных и «столбили» за собой новые привилегии. Похоже, то, что мы имеем сегодня, в начале второго десятилетия двадцать первого века, – продолжение действия того закона, определённого журналистом. Но вначале перестройки был очень популярен лозунг борьбы с привилегиями и количеством чиновников.

Руководители краёв и областей обязательно должны были чем-то поступиться в пользу веяний времени. Надо признать, что благодаря перестройке в ряде территорий появились новые действительно необходимые социальные объекты, в том числе в нашем крае. Ситуация развивалась так: стало известно, что в Красноярск должен приехать Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачёв. Предпосылки были веские: Красноярье имело большой вес в экономике страны. Это первое. Второе, насколько мне известно, – эту поездку лоббировал генеральный директор Красноярского завода комбайнов Лев Николаевич Логинов, человек с большими пробивными качествами и связями в столице. На заводе была разработана новая модель зерноуборочного комбайна «Кедр», требовались огромные финансовые вливания для запуска её в производство, а в правительстве было достаточно сильное лобби «Ростсельмаша» – прямого конкурента красноярских комбайностроителей. Победить их могло только мнение М.С. Горбачёва.

О том, что Логинову удалось заинтересовать руководителя страны новым комбайном, красноречиво свидетельствовал такой факт: Горбачёв не только посетил комбайновый завод, но и вспомнил свою комбайнерскую юность, сев за штурвал нового комбайна, что для того времени было очень необычным поступком главы государства.

Делегация Красноярского края на Днях Красноярского края в Санкт-Петербурге.

Слева в первом ряду – главный врач краевой детской больницы Л.А. Соловьева.

Как только стало известно о желании Горбачёва посетить Красноярский край, в крайкоме и крайисполкоме начали готовиться к такому серьёзному мероприятию. Это была далеко не первая поездка достаточно молодого и работоспособного Горбачёва по стране, и сложилась уже определённая традиция отдавать какие-то объекты «закрытого» пользования для социальных нужд. Меня пригласил первый секретарь крайкома КПСС Олег Семёнович Шенин и спросил:

– Борис Павлович, а что мы можем предложить по медицине, когда Горбачёв приедет к нам?

Я ему ответил:

– У нас чрезвычайная ситуация с краевой детской больницей. Её просто нет. Если бы мы решили вопрос о создании краевой детской больницы, это имело бы не только политическое звучание, но и тем самым улучшилось качество лечения наших детей. А то говорим: всё лучшее – детям, а на самом д еле нет детской краевой больницы.

– Хороший вопрос. Но где бы ты видел детскую больницу?

Как раз накануне крайком партии ввёл в эксплуатацию спецбольницу. Построили её в берёзовой роще, что в Академгородке, в красивом и экологически благополучном месте. До этого спецбольница, так называемая лечкомиссия, находилась в центре Красноярска, по улице Карла Маркса, 35. Здание было явно не новое, особых удобств для именитых пациентов там не было, большая часть палат многоместных. Новая же больница на 190 коек была построена с соблюдением всех санитарных норм: маленькие палаты для не очень привилегированных пациентов, люкс-палаты – для первых лиц. Мощный реабилитационный корпус. Лечкомиссия уже перебралась в новую больницу, а старый корпус в центре города стоял закрытым.

Я и сказал Шенину:

– Олег Семёнович, было бы правильным, если бы вы распорядились вернуть лечкомиссию в старое здание, а детям отдать новую больницу.

– Всё, согласен. А что ещё можешь предложить?

Министр здравоохранения СССР Евгений Иванович Чазов проводил большую работу по созданию в краях и областях диагностических центров. Согласно его приказу наш край должен был иметь диагностический центр первой категории. Под это мы должны были выделить или построить помещение, а Минздрав брал обязательства укомплектовать его оборудованием. Притом в списках значилась и импортная техника, в том числе компьютерные томографы, о чём мы только слышали, но ещё не видели своими глазами, и ультразвуковые аппараты.

Я опять к Шенину:

– Знаю, что остановилась стройка нового здания крайкома партии, давайте это здание отдадим под диагностический центр.

Он ответил:

– Так здание не будет отвечать медицинским нормам, особенно по коммуникациям.

– Можно перепроектировать: система здания кабинетная, надо будет в каждый кабинет подвести воду и канализацию. Где-то перегородить, где-то убрать перегородки между кабинетами. Проектный институт быстро выполнит перепланировку, подключим к этому процессу наших специалистов.

– Хорошо, и это принимается.

И когда приехал Горбачёв, два моих предложения были озвучены и приняты, что получило большой публичный резонанс. Но у нас как бывает: принять – не значит выполнить. Чтобы не было пути к отступлению, мы начали спешно ремонтировать бывшее, а теперь опять настоящее здание лечкомиссии, а в проектный институт направили задание на перепроектирование недостроенного здания крайкома КПСС. Чтобы никто не передумал, я назначил главным врачом будущего краевого диагностического центра В.Н. Щербо.

Переделка проекта была выполнена в сжатые сроки. Как сегодня помню, это обошлось бюджету в 150 тысяч рублей. Прошу не путать эту сумму с нынешними тысячами, что далеко не одно и то же. Подряд на переделку получил красноярский строительный трест «Жилстрой-1», которым командовал авторитетный и уважаемый в строительной среде Виктор Исаакович Боровик. Он завёл туда строителей и уже начал что-то делать.

А в наспех отремонтированное старое здание начала переселяться лечкомиссия, но мы не разрешили забирать из новой больницы большую часть оборудования. Табу было наложено на всю аппаратуру, которая могла пригодиться в лечении детей. Ясное дело, руководство лечкомиссии было недовольно такими решениями. По этому поводу было много разбирательств, но мы стояли на своём, и принцип «Всё лучшее – детям» оказался в данной ситуации в силе.

Когда страсти вокруг лечкомиссии вроде улеглись, мне сказали:

– Откажись от краевой детской больницы.

– Вы представляете, какой будет общественный резонанс, если лечкомиссия снова переселится в Академгородок? Вас люди не поймут.

– Ты же знаешь, что здание не подходит для детей. Оно изначально строилось не для них, поэтому здесь будут нарушены санитарные нормы и нормы безопасности.

– Проблемы есть, они нам известны, но они решаемы, – ответил я.

В чём они заключались? Во-первых, окна в конце коридоров были от потолка до пола, что явно небезопасно для детей: они могли выпасть из таких проёмов. Во-вторых, электрические розетки находились низко – сантиметров на 80 от пола, до которых дети могли легко дотянуться. Были ещё некоторые несущественные, как я считаю, замечания. Я сказал, что мы установим решётки на окнах в коридорах, а низко расположенные розетки обесточим, сделаем другую электропроводку, при этом ничего не ломая, что обойдётся в сущие копейки. Так удалось спасти ещё не открывшуюся краевую клиническую детскую больницу.

После этого разговора в крайкоме партии было ясно одно: нельзя медлить с образованием детской больницы и её переездом в Академгородок. Педиатры, вооружившись портняжными сантиметрами, быстро высчитали, сколько коек можно втиснуть в новое здание. То, что их будет больше, чем планировалось иметь в спецбольнице, было однозначно, потому что для нашего края мало 190 детских коек. Все были рады: наконец-то и наши дети получили хорошую больницу, оснащённую современным лечебно-диагностическим оборудованием.

Решение об организации детской больницы поддерживала и медицинская наука. Заведующий кафедрой педиатрии мединститута профессор Жан Жозефович Рапопорт вкладывал много сил и энергии в создание оптимальной структуры больницы.

К сожалению, новое здание оказалось не таким резиновым, как мы считали вначале. Поэтому пришлось оставить два отделения – аллергологическое и пульмонологическое в составе лёгочно-аллергологического центра (краевая клиническая больница). Принимая такое решение, исходили из того, что это направление требует достаточно большой диагностической и лечебной базы, специально обученных кадров, что в краевой больнице нарабатывалось десятилетиями. Поэтому, оставив эти два детских медицинских направления в краевой клинике, я считаю, что мы поступили правильно.

Встал вопрос по главному врачу. Изначально функции главного врача детской краевой больницы исполняла моя заместитель по детству и родовспоможению Зинаида Афанасьевна Климова. Когда организационные моменты закончились, надо было назначать главного врача. Я пригласил Зинаиду Афанасьевну и предложил определиться, где бы она хотела работать: в крайздравотделе или главным врачом новой больницы, потому что соединять обязанности заместителя заведующего крайздравотделом и главного врача такой сложной больницы, как детская краевая, – утопия. Климова обещала подумать. На этом и сошлись. Через какое-то время Зинаида Афанасьевна сказала:

– Борис Павлович, я решила остаться в крайздравотделе.

– Хорошо.

Начали искать руководителя для больницы. Мне посоветовали Александра Ивановича Коршунова, который работал главным врачом красноярской детской поликлиники, расположенной на улице Устиновича, что в Зелёной Роще. Пригласил его к себе, переговорили, и я назначил его исполняющим обязанности главного врача.

Думаю, посмотрю. Он поработал парочку месяцев и сбежал. Опять пригласил его к себе и спросил, в чём дело.

– Борис Павлович, не могу работать, не получается.

Я его понимал: организационный период – самый сложный. Александр Иванович, конечно, нормальный главный врач, но, думается мне, не захотел быть руководителем большой больницы именно на этапе её становления, потому что это сопряжено со многими подводными камнями, а то и конфликтами внутри коллектива, в большинстве своём женского.

Пошла опять непростая полоса поисков главного врача. Пересмотрено было множество вариантов, но всё было не то. В конечном итоге я пришёл к выводу, что хорошим главным врачом может стать Лидия Алексеевна Соловьёва. Она была заведующей сектором детства и родовспоможения в крайздравотделе, обладала хорошими организаторскими способностями, умением не командовать, а договариваться с людьми.

Лидия Алексеевна согласилась с моим предложением и была отличным главным врачом краевой детской больницей до 2011 года – до ухода на заслуженный отдых.

Уже тогда в стране была непростая финансовая ситуация, на медицину с каждым годом выделялось всё меньше средств, но мы старались сделать всё возможное, а порой невозможное, чтобы детская больница не была обделена. Иными словами, её проблемы были первоочередными. Мы создали реанимационно-консультативный центр для оказания помощи детям. Здесь в первую очередь имели в виду новорождённых. Я выделил сюда санитарную машину. Задания детской краевой больницы начала выполнять санитарная авиация.

Инициатором и идеологом детской реанимационной службы был профессор Анатолий Павлович Колесниченко. Он меня постоянно толкал в спину:

– Борис Павлович, когда у нас будет реанимационно-консультативный центр детской службы? Если вы это создадите, мы снизим младенческую смертность.

А она была очень высокой, доходила до 24 случаев на 10 тысяч населения. Сегодня же этот показатель смотрится по-другому – в 3-4 раза меньше, чем до введения реанимационно-консультативной службы.

Красноярская краевая детская клиническая больница.

Как только она была создана, врачи детской больницы на санитарной машине, переделанной в реанимобиль, стали ездить в роддома, где появлялись на свет недоношенные или с определёнными патологиями дети, и перевозить их в реанимационно-консультативный центр. Там им оказывалась соответствующая помощь. За эти годы удалось спасти очень много детей. Это предмет моей особой гордости: несмотря на немалые финансовые трудности, которые с каждым годом медицина ощущала всё сильнее, сумели оснастить не только детскую краевую больницу, но и всю педиатрическую службу Красноярского края. Притом выбирали самое современное оборудование даже по мировым меркам. Нужны были инкубаторы для недоношенных детей. Посчитали: чтобы оснастить ими не только краевую больницу, но и все родильные дома, надо иметь 240 инкубаторов. Специалисты профильного республиканского НИИ посоветовали нам обратить внимание на швейцарские инкубаторы, которые хорошо зарекомендовали себя во всём мире.

Руководитель фирмы, титулованный барон, с гордостью сказал мне, что для выполнения красноярского заказа им пришлось увеличить количество рабочих мест. А нам оставалось только радоваться чужим успехам в области как производства медицинского оборудования, так и применения новых медицинских технологий. После открытия границ и прихода в нашу страну зарубежных медицинских и фармакологических компаний произошел качественный скачок в медицине.

После инкубаторов для выхаживания недоношенных детей наступил черед обновления дыхательной аппаратуры для детских больниц и роддомов. Особенно интересен нам был аппарат, который назывался «Штаксель». Он мог вырабатывать кислород из воздуха. В сельском родильном доме где взять кислород? В лучшем случае это был баллонный газ, а в северные территории кислород завозился только по большой воде в начале навигации. Поэтому к весне он мог быть не всегда в больнице, а за этим стояла чья-то маленькая жизнь.

Закупив такие дыхательные аппараты в каждый родильный дом Красноярского края, мы сняли и эту большую проблему. В крупных родильных домах появились даже кроватки-грелки. Приобрели и специальное оборудование для определения жизнеспособности плода в утробе матери: измерялись тоны сердца, частота биения пульса, есть ли у плода кислородное голодание. На основании данных, полученных измерительными приборами, принималось решение, проводить родовспоможение естественным путем или кесаревым сечением. Это оборудование называлось фетальными мониторами, мы привезли их из Японии.

С ростом технического оснащения родильных домов и детских больниц вопрос о подготовке врачей, способных работать с электронным оборудованием. Для этого проводили врачебные семинары, консилиумы. Иными словами, удалось совершить в педиатрии Красноярского края настоящую научно-техническую революцию, организационным и методическим центром которой была Краевая детская клиническая больница.

Кадровую переподготовку, закупку нового оборудования и его освоение мы проводили только через эту больницу. Потом по разнарядке детского сектора крайздравотдела оно раздавалось по территориям. Было одно «но»: чтобы получить очередной аппарат, специалист из территории должен был пройти обучение в детской краевой, поэтому такой ситуации: аппаратура есть, но некому на ней работать, в районных сельских больницах не возникало. Все это было дополнительной немалой нагрузкой на главного врача детской краевой, но я ни разу не слышал ни от Л.А. Соловьевой, ни от ее заместителя Татьяны Николаевны Меньшиковой нареканий, что приходится отвлекаться от больничных дел на краевые проблемы детского здравоохранения.

Большую роль во внедрении в педиатрическую практику и родовспоможение качественно новой техники сыграл и профессор Анатолий Павлович Колесниченко. Руководил процессом детский сектор крайздравотдела. Потом мы решили проблему с детским питанием. Она возникла остро при ликвидации многих молочных кухонь. Этих кухонь было достаточно, но все они открывались в своё время в приспособленных помещениях жилых домов, в каких-то закутках, поэтому не соответствовали санитарным нормам. Бывали случаи заболевания детей из-за ненадлежащего качества питания, из-за чего мы вынуждены были закрывать такие кухни, что вызывало справедливую волну негодования родителей.

1990-е годы. Начались невыплаты зарплат и так называемые взаимозачёты, поэтому для многих семей со всей остротой встал вопрос, чем накормить грудного ребёнка, которому требовалось, как известно, качественное детское питание. Нам удалось убедить краевую власть, что необходимо сделать бюджетные централизованные закупки детских смесей, особенно для недоношенных детей, а их распространение по краю организовать по уже отработанной схеме через детскую краевую больницу. Она вела количественный мониторинг, держа на особом учёте недоношенных детей. Из территорий приезжали главные врачи больниц и забирали эти смеси.

Особенно беспокоила ситуация на селе: массовое пьянство, горе-родители на детей фактически не обращали внимания. Хватало этого и в городе. На одном из совещаний я сказал главным врачам:

– Мы тратим большие деньги для детского вскармливания, вы ведите чёткую документацию о выдаче смесей, мало ли какие вопросы могут возникнуть. Важно, чтобы доброе дело не оказалось облито грязью, всё ведь может быть, в том числе жалобы, прокурорские проверки. Педиатры должны посещать детей, которым мы выдаём молочные смеси, и контролировать их питание.

Один из главных врачей, я уже не помню его фамилию, рассказал:

– Приходим в дом, дети ползают по полу, а родители сидят за столом и пьют, а закусывают молочной смесью. Как подобное можно проследить и запретить?

Для меня это было дикостью. Тогда ещё не были массовыми случаи лишения родительских прав из-за асоциального поведения.

Вернусь к детской краевой больнице. Когда мы открыли там реабилитационный центр, я стал вынашивать мечту организовать современный реабилитационный центр и в бывшем архиерейском доме. На высвободившихся площадях в центре города предполагал сделать реабилитационный центр для детей с церебральным параличом, сколиозом, который бы подчинялся краевой детской больнице. Необходимость в таком центре была да и остаётся очень острой. Параллельно мы хотели сделать там службу подготовки врачей-реабилитологов.

Известно, что реабилитация детей с такими сложными неврологическими и костными заболеваниями – очень длительный и непростой процесс, а больные оказались фактически вне поля зрения поликлиник из-за того, что там нет условий для реабилитации. Вот мы и хотели, чтобы в городе было медицинское учреждение, где бы дети с такими неврологическими и костными заболеваниями получали постоянную квалифицированную помощь. Только успели отремонтировать коммуникации во дворе здания будущего медицинского центра, как пришло распоряжение Президента РФ Б.Н. Ельцина о передаче религиозным организациям культовых зданий и иного имущества. В перечне объектов, подлежавших передаче, значился архиерейский дом в Красноярске. Было это в апреле 1993 года.

Архиерейский дом, безусловно, культовый и культурный памятник второй половины XIX века. Это мы понимали, как понимали и другое: придётся распрощаться с мечтой о реабилитационном центре до лучших времён. К сожалению, количество детей с церебральным параличом и сколиозом не уменьшается, но специализированного реабилитационного центра нет даже в проекте, что вызывает у меня большое сожаление.

А краевая детская клиническая больница получила возможность сделать качественный виток в своём развитии. В конце 2011 года был сдан в эксплуатацию перинатальный центр, который объединяется в одно большое медицинское учреждение с краевой детской больницей. Новый статус даёт больнице новые возможности. Это объединение имеет, на мой взгляд, хорошие перспективы и принесёт большой социальный эффект.

Как известно, переделать недостроенный крайком партии в краевой диагностический центр не удалось. В 1990 году главный двигатель этой важной и нужной для страны идеи Евгений Иванович Чазов ушёл с министерского поста, а новым, к тому же быстро сменявшим друг друга министрам было не до воплощения грандиозных идей. Стало ясно, что Москва не собирается выполнять своё обещание об оснащении диагностических центров оборудованием, а краевому бюджету такой объект был не по карману. Реконструкцию временно приостановили, а потом это временное превратилось в постоянное. Позже краевая власть вынашивала идеи превращения этого здания в бизнес-центр, но оно так и стоит заброшенным.

Если же вернуться к приезду М.С. Горбачева в сентябре 1988 года в Красноярск, то могу сказать, что обещаний и проектов было озвучено много. Но в действительности мы имеем практически разрушенный комбайновый завод. Насколько я знаю, красноярские крестьяне покупают зерноуборочные машины в Европе и даже в Америке. Последний проект вокруг этого предприятия6 распродать заводскую площадку под жилищное строительство. Завод, как известно, находится в центре города, земля там дорогая. Сколько собственников сменилось на предприятии за последние 15 лет, трудно сосчитать.

А вот детскую больницу удалось сделать всем обстоятельствам назло. И об этом я теперь пишу с гордостью. И говорю спасибо людям, которые вместе со мной пробивали эту идею, не жалея ни сил, ни времени. Одно я понимаю: если бы тогда, в 1988 году, Горбачев не приехал в Красноярск, новая больница в Академгородке точно не была бы детской.

Автор Борис Павлович Маштаков

Б.П. Маштаков: «Как я искал малюткам дом»

Posted on 23.04.201705.05.2026 by GlavVrach

МОЙ ПУТЬ
книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

Как я искал малюткам дом

В конце 1980-х – начале 1990-х годов для меня было важным открыть не только Центр СПИД, но и Дом малютки. Перестройка, последовавшие за ней развалы предприятий начали давать людям не только задолженности по зарплатам, но и безработицу. Как следствие этих социальных катаклизмов, появилась проблема брошенных новорождённых.

От малыша могли отказаться не только матери-одиночки, но и родители из полных и внешне благополучных семей. Если раньше в Сибири безработицы в принципе не было, и считалось, что была бы шея, а ярмо найдётся, то теперь так никто не говорил. Многие завидовали тем, у кого была пусть небольшая, но стабильная зарплата. Мы прекрасно помним, как тогда всем жилось.

Никто не знал, что делать с брошенными детьми. Из роддомов их передавали на содержание в детские больницы. Но больница – это не воспитание, а лечение. Кроме того, эти несчастные малютки занимали койки, и негде было лечить действительно больных детей.

Система воспитания сирот была выстроена так: до трёх лет они должны были расти в Доме малютки, а потом передавались на воспитание в детдом. Дома малютки находились в ведении здравоохранения, а детдома – народного образования.

В крае было несколько Домов малютки: в советское время потребность в них была минимальной. А тут со всей остротой встал вопрос о срочном образовании ещё одного, который бы разгрузил детские больницы. Как выйти из ситуации, я откровенно не знал:

бюджет медицины был настолько нищим, что вопрос о строительстве нового здания даже не стоял. Где тогда взять уже бывшее в эксплуатации помещение, чтобы перепрофилировать его под нужды крошечных сироток часто при живых родителях?

Куда ни обратишься, везде одна непреодолимая проблема собственности. Если раньше всё считалось государственным, и можно было, проявив настырность, взять с баланса, скажем, предприятия на баланс крайисполкома здание под нужды здравоохранения, то теперь возникали определённые трудности.

Однажды ко мне приехал главный врач Сосновоборской городской больницы Виктор Васильевич Ерёмин, в разговоре коснулись этой проблемы. Он и говорит:

– А у нас в Сосновоборске недавно несколько детских садов закрыли. Стоят пустые. Я переговорю с председателем горисполкома, может, удастся перепрофилировать их под Дом малютки.

Я, естественно, дал «добро» на такие переговоры. Вскоре он мне позвонил и сказал:

– Договорился, председатель не против, приезжайте.

Я тут же сел в машину и поехал в Сосновоборск. Председатель подтвердил своё согласие, но обозначил проблему: детские сады принадлежат заводу автоприцепов, могут быть трудности. Но тем не менее мы пошли посмотреть бывшие детские сады. Первое здание по каким-то причинам мне не понравилось, а вот второе было то, что надо. Там все помещения были в приличном состоянии.

Представляете, оттуда ещё не успели вывезти мебель: детские кроватки стояли заправленными. Требовался косметический ремонт и оборудование для содержания детей ясельного возраста.

Принимаю решение о перепрофилировании детского сада в Дом малютки, возражений у завода, к счастью, не было. Так была сказана буква «а». Надо было идти дальше: всё-таки Дом малютки отличается от детского сада, поэтому нужно не только провести ремонт здания, но и закупить оборудование, набрать персонал. А для этого опять, как в ситуации с Центром СПИД, требовался такой руководитель, который смог бы взять на себя всю и нициативу.

Звоню Ерёмину и прошу у него совета, кто бы мог потянуть такую работу. Он и говорит:

– У меня есть инициативный педиатр Галина Ивановна Космынина, толковый специалист, с характером. На неё можно положиться.

Приехала Галина Ивановна, я ей обрисовал проблему, ничуть не сглаживая острые углы, и говорю:

– Мы предлагаем вам возглавить Дом малютки. Поддержку гарантируем.

Она согласилась. Но денег на ремонт не было. Ничего не оставалось, как ходить с шапкой по кругу, по мере поступления первых денег сразу начали ремонт, параллельно набирали персонал. Будущие нянечки и воспитатели тоже белили, штукатурили, красили…

Я понимал, что идёт разгосударствление, и при приватизации завода могут спохватиться и отобрать у нас это здание: частная собственность священна! Что с другим детским садом потом и случилось. Очень сожалею, что не прибрал для нужд медицины и его, но у меня не было денег для восстановления и перепрофилирования даже одного детсада.

Л.А. Рузаева на новогоднем празднике в Сосновоборском Доме ребенка.

Окончательно отремонтировать будущий Дом малютки и закупить оборудование помогли мне ваучеры. Как раз в стране началась ваучерная эпопея. В фонд крайисполкома стали поступать невостребованные ваучеры из учреждений социального обеспечения. Как известно, ваучеры выделялись на всё взрослое население, но инвалиды, находящиеся на пожизненном государственном обеспечении, их не брали. Так при крайисполкоме сформировался фонд неиспользованных ваучеров. Их заложили в банк, и крайисполком принял решение направлять доходы, полученные от вклада ваучеров, в социальную сферу: медицину, культуру, спорт и социальное обеспечение.

Помню, заместитель губернатора Александр Сергеевич Проворов раз в месяц собирал нас и подводил итоги: сколько денег мы выручили и куда их направить. Естественно, у меня была главная проблема: получить деньги на ремонт и приобретение оборудования для Сосновоборска. Я находился в более выигрышном положении по сравнению с другими «просителями», потому что Дом малютки был куда важнее клуба или стадиона. Даже со школой невозможно было сравнить это сиротское заведение, и половину всех поступлений от залога ваучеров удалось направить в Дом малютки. Благодаря ваучерам да еще спонсорским поступлениям мы достаточно быстро запустили в эксплуатацию этот важный объект.

Мой американский друг Джеффери Дризин как раз приехал в Красноярск. Джеффери попросил, чтобы я его туда свозил. Он спросил Космыгину, какая нужна помощь. Галина Ивановна не растерялась и ответила: «Да любая! Сами видите, у нас много чего еще нет».

Дризин как раз по договору должен был прислать в краевую больницу первый ангиографический комплекс. Оборудование вскоре пришло. Открыли контейнер и глазам своим не поверили: кроме оборудования, там были ящики с игрушками, которые вызвали восторг не только детей. Это настоящее электронное чудо, российские дети ничего подобного еще не видели. Значительно позже такие игрушки появились в наших магазинах.

В ящиках были также лёгкие и удобные детские коляски как для одного ребёнка, так и для двойняшек. Они не шли ни в какое сравнение с отечественными, тяжёлыми и неудобными в эксплуатации.

В этих колясках нянечки укладывали спать на открытой веранде самых маленьких.

Через пару дней на монтаж ангиографической аппаратуры прилетел сам Дризин. Мы погрузили игрушки и коляски в машину и вместе с Джеффери поехали в Сосновоборск. Помню, сколько восторга и радости было, когда они попали в детские руки, ну а нянечки и воспитатели были благодарны за коляски.

Я считал Сосновоборский детский дом своим подшефным. После моего перехода в краевую больницу в 1997 году шефство над ним взяла Л.А. Рузаева, за что я ей очень благодарен.

Дом ребёнка был на 100 мест, к сожалению, он достаточно быстро заполнился. Потом опять в детские отделения стали класть «ничейных» малюток. Ситуация разрешилась только тогда, когда люди начали брать приёмных детей в семьи, и актуальность проблемы размещения малюток в приютах несколько сгладилась.

Для Сосновоборска детский дом означал и дополнительные рабочие места. Многие профессионалы-воспитатели, психологи, нянечки, которые раньше работали в детских садах, стали сотрудниками дома малютки. Поэтому даже в кадровом отношении сосновоборский выбор был удачным.

Автор Борис Павлович Маштаков

Предыдущая часть Следующая часть

Воспоминания. Организация и особенности фронтового госпиталя

Posted on 21.04.201705.05.2026 by GlavVrach

Продолжение личностно-биографического повествования «Ровесница лихого века», Т.П. Сизых

Предыдущая часть

Следующая часть

Cодержание книги

Развертывание госпиталя

Во время наступления наших войск и продвижения их, освобождения оккупированных территорий штаб фронта присылал приказ на передислокацию госпиталя, указывая место его будущей деятельности, называя городок или поселок.

Делом святая святых для госпиталя было развертывание операционных, перевязочных, гипсовальных.

Госпиталь размещали обычно в небольших поселках, городках во избежание налетов вражеской авиации. С помещениями было всегда тяжело и сложно, так как на освобожденных от оккупации территориях все здания, как правило, были разрушены. Поэтому раненных воинов размещали в нескольких развернутых больших палатках приемно-сортировочного отделения, в которых ставились нары в два яруса, а то и в три. Разворачивали палатки для операционной, перевязочных и гипсовальных. Отдельно палаты для уже прооперированных раненых, готовящихся к эвакуации в тыл.

Со слов Надежды Алексеевны Бранчевской, операционные разворачивали в сохранившихся домах, которые они располагались вблизи железнодорожной станции, или к специально проложенной к госпиталю одноколейки.

Из сохранившегося дома, все выносилось за исключением столов. Мыли помещение и начинали оперировать.

В Германии, где наступательные бои практически уже не прекращались, а небо от фашистов было чисто. Для раненых редко разворачивали палатки.

Санпропускник чаще разворачивался в теплое время года в плащпалатках-накопителях. В Польше разворачивали госпиталь прямо в лесу, где до них был развернут немецкий госпиталь. Летом, бывало, просто натягивали брезент, длиной в 2–2,5 вагона и под ним размещали раненых на расстеленные на земле палатки.

Об очередном наступлении наших войск работники госпиталя узнавали раньше всех родов войск, так как нам штаб, говорит начмед фронта, заранее доставлял все необходимые материалы: бабины марли, большущие мешки ваты, мешками гипс, бочками спирт и медикаменты. Как видим, госпиталь получал все, что нужно было для приема большого количества раненых (150–200 человек одномоментно, а всего до 1000–1500) и оказания им необходимой врачебной помощи. Госпиталь всегда сполна обеспечивался необходимыми инструментами, марлей и другими материалами и медикаментами. Всегда всего хватало, к тому же начмед была запаслива.

В подобных небольших домах размещали и крайне тяжелых раненых. А бывало, в летнее время в дождь ставили палатки или просто натягивали тент из брезента.

Разгрузка раненых

В расположение нового места дислокации госпиталя специальные инженерно-железнодорожные службы всегда тянули одноколейную железнодорожную линию, по которой обычно в темное, ночное время суток, прибывали с боевых действий санлетучки с ранеными, состоящие из грузовых вагонов или теплушек. Госпиталем выделялся дежурный фельдшер, который постоянно дежурил и находился на станции. По прибытии санлетучки с ранеными дежурный фельдшер сообщал госпиталю об этом. Весь женский персонал госпиталя, в возрасте 18–24 лет (за исключением хирургов и операционных медсестер) совместно с вольнонаемными (прачки, санитарки, конюхи) шли на разгрузку раненых. Возглавлял эту работу всегда начмед.

Летучку нужно было разгрузить быстро. Стояла летучка на насыпи, подход к ней был непростой, так как никаких платформ не было. Наоборот, часто была высокая насыпь. Как хочешь, так и выгружай раненых. В эту же санлетучку после ее разгрузки в эту же ночь нужно было загрузить прооперированных, которые подлежали эвакуации в тыл, после первичной хирургической обработки ран.

Поэтому на выгрузку раненых и на погрузку при отправке в глубокий тыл выходили не только все, кто был свободен, но и медсестры и фельдшера. Было еще двое молодых людей, Димка и Вадимка. Прибились еще на российской территории двое пожилых мужчин. На эту работу привлекались сотрудники Смерша, даже политрук, комиссар, а также выздоравливающие легкораненые. В теплушке раненые, привезенные с медсанбатов, располагались лежа на полу. В лучшем случае на соломе. Ходячие раненые сидели на полу. Они же сами выбирались из теплушек, при помощи медперсонала и пешком добирались до приемника госпиталя.

Неходячих, тяжелораненых медперсонал укладывал в теплушке на носилки, и вчетвером вытаскивали и снимали из теплушек санлетучки. Тяжелораненые были обмякшие и тем становились неподъемными. Их нужно было переложить на носилки и осторожно вынести из вагона, спустить на землю. Поэтому справиться с этой задачей – с выгрузкой тяжелораненых – молодым девушкам, было очень и очень непросто и тяжело. При этом не идет речь об одном или нескольких носилочных раненых. Как правило, доставляли 100–150, а то и 200 раненых. А среди них больше половины были носилочные. Четыре девушки на своих руках их доставляли на носилках в госпиталь несли со станции в палатки фронтового госпиталя. Как говорит Надежда Алексеевна, так выгрузка и эвакуация раненых проходила в 1943 году в России. В конце 1943 года госпиталь подобрал бродячих двух захудалых лошадей, и тогда стали конюхи со станции доставлять раненых извозом.

В Польше и Германии госпиталь обеспечили грузовыми машинами и санитарной машиной. Но из вагона до машины по-прежнему вытаскивали и носили девчата. Надежда Алексеевна свидетельствует, говоря со вздохом и состраданием: «Все эти девушки от чрезмерного постоянного физического труда на протяжение войны утратили способность быть матерями, рожать детей. Эти юные девушки выполняли такие физические нагрузки, которые абсолютно не соответствовали их физиологическим возможностям и возрасту». Особо было тяжело в 1945 году, когда шли непрерывные наступательные бои.

«Они стали все инвалидами. И выносить и родить дитя – эту функцию от непосильного труда юные женщины утратили. Это была уже не женщина, а манекен. Сколько же они перетаскали тяжестей! Все они стали официально не признанными инвалидами», – с болью в который раз замечает Надежда Алексеевна Бранчевская. Как врач, акушер-гинеколог, она сказала: «Ни одна из этих женщин не стала матерью из-за несоизмеримо тяжелого труда. Этот труд наших девушек санитарок и прачек не менее значимый, чем труд бойца, отдающего жизнь в бою за других и за Отчизну своя. А ведь об их труде вообще умалчивали и умалчивают и их никогда и никак не вознаграждали».

Работа санпропускника

Работа в санпропускнике по-своему не подарок. Солдаты месяцами в окопах не раздевались, не разувались, не мылись. И когда для помывки они все снимали в санпропускнике с себя свои сапоги и разматывали портянки, то гасли керосинки и коптилки от зловония, исходящего от немытых, грязных тел на протяжении нескольких месяцев. А запах стоял такой, что у сестричек открывалась рвота, а некоторые и вовсе падали в обморок. Однако прежде чем в операционную занести раненого, ему нужно было обязательно провести санобработку. Поэтому, несмотря ни на что, и эту работу выполняли также сутками, не выходя из санпропускника.

Доставленный раненный воин в санпропускник, прежде всего, подвергался процедуре – помывке, чтобы его доставить в операционную. Не положишь же на операционный стол такого, месяцами не мытого раненого, говорит бывший начмед. Каждого раненного воина нужно было не только помыть, а должны были побрить, если есть время, то и голову побрить в целях борьбы с завшивленностью. Раненые, как правило, были все завшивленными.

Тут же им давали кружку кипятка, переодевали и доставляли в операционную. Все эти процедуры в ночи выполняли на территории России при керосиновых лампах, а чаще при коптилках, то есть при тусклом свете.

При помывке раненый раздевался полностью. Одежда раненых отправлялась в дезкамеру. Затем прачки их стирали и чинили. У какой-то гимнастерки, нательной рубашки нет рукава, у каких-то брюк нет штанины, они ушли с оторванной ногой, и так далее. Госпиталю никогда никакого обмундирования не выдавали. Раненые поступали с искромсанными осколками шинелями, гимнастерками, рубахами, брюками и т. д. Приходилось кроить из того, что оставалось от умерших. Хоронили умерших в нижнем белье, поэтому шинели, гимнастерки, брюки умерших шли для живых в том числе и на починку белья. Этим занимались портные. Кроме того, когда госпиталь разворачивался на новом месте, медперсонал обходил квартиры. Бывало, что-то находили из белья в домах на освобожденной территории – рубашки мужские, простыни, наволочки и другое. Отрезы тканей, если находились, то они изымались на нужды госпиталя, они шли на почин одежды раненым. В Польше, и особенно в Германии, с этим было проще.

Организация и особенность работы оперблока

В маленьких городах, как правило, не было зданий, помещений с нужными большими площадями для размещения фронтового эвакогоспиталя из-за больших разрушений в результате боев. Еще раз повторяясь, начмед говорила: «При этом здания нужно было выбирать те, которые близко располагались к привокзальной станции, то есть близко к железнодорожному вокзалу и невдалеке от шоссейных дорог». Это было связано с разгрузкой и погрузкой раненых. В сохранившихся зданиях, как правило, размещали операционные, перевязочные и палаты для тяжелораненых.

В операционную шли согласно сортировке – в первую очередь тяжелораненые, но жизнеспособные, которые могут быть эвакуированными, затем средней тяжести и в последнюю очередь – легкораненые. В каждой, из четырех операционных было по 5–6 столов. Всего, в начале 1943 года работало 12, а затем к концу войны – 20 операционных столов. Все врачи были женщинами по специальности гинекологов, хирургов, терапевтов и других. Они уже по ходу работы в госпитале переобучались по оказанию первичной хирургической обработки ран. Высокопрофессиональный ведущий хирург был один. Он был единственный мужчина в их госпитале среди женщин врачей.

Ведущий хирург брал на себя наиболее тяжелых, сложных раненых. И своими знаниями и опытом помогал выполнять наиболее ответственные этапы операций на других столах, давая консультации менее опытным хирургам, его коллегам. Нередко менее опытные выполняли те этапы операции, чему были обучены этим ведущим хирургом. Все они проводили первичную хирургическую обработку ран.

На передовой линии в медсанбатах проводили в основном мероприятия по остановке кровотечений, наложению давящих повязок, шинирование при переломах костей, после чего отправляли во фронтовой госпиталь.

Оторванную поверхность конечности(ей) с поврежденными крупными артериями, венами и нервами, висящую на мягких тканях, во фронтовом госпитале ампутировали. Первичная хирургическая обработка слагалась из того, что убирали из раны инородные тела, куски одежды, земли, осколки костей. Убирали оторванные нежизнеспособные мягкие ткани и обломки костей.

Раны оставляли не зашитыми во избежание гангрены, поскольку они все были инфицированы попавшими в рану обрывками одежды, комками земли и другими инородными телами.

На вооружении хирургов в годы Великой Отечественной войны имелся скудный набор инструментов. А именно имелись: пила, долото, скальпеля, ранорасширители, зажимы, пинцеты, разного размера иглы и шовный материал. Скудный был у них набор и медпрепаратов: медицинский спирт, йод, опий, эфир, хлороформ, зеленка, новокаин, уротропин, хлористый кальций. Во второй половине войны появилась мазь Вишневского. Нередко обработку раны вели под крикаином, то есть раненому давали выпить стакан чистого неразведенного спирта и под его крик оперировали. Он был основным обезболивающим средством, включая не только медсанбаты, но и передвижные полевые и фронтовые госпиталя. В перевязочной, как правило, проводили перевязки после дачи раненому спирта как обезболивающего средства. Тяжелые операции осуществляли под ингаляционным эфирным наркозом или хлороформным. Однако их применение не было столь широким из-за их токсического действия и их опасности для жизни раненых. Антибактериальных средств не было. Только в конце войны появился в скудном количестве жидкий стрептоцид для внутривенного введения. Это было первое антибактериальное средство в годы войны. Раненые доставлялись во фронтовой госпиталь после получения ранения(ий) на первые – третьи сутки. В Германии в период наступательных беспрерывных боев доставляли раненых в первые часы от получения ран, так как их фронтовой госпиталь уже очень близко разворачивался по отношению к линии фронта – в 10-и, 12-и км, а полагалось находиться по уставу фронтовому госпиталю в 25 км от линии фронта. Последние недели их госпиталь выполнял уже задачи медсанбата.

После операции раненого перевязывали и отправляли в гипсовую, для гипсования – иммобилизации конечности.

Тяжелый был труд хирургов на фронте в госпиталях. Но это не идет в сравнение с тем горем, состраданием, с которым они ежедневно встречались. Было нестерпимым повседневным духовным испытанием для врачей и средних медработников, которым разрывало сердце от видимого и слышимого все годы войны.

Раненный воин, поступивший в эвакогоспиталь, вначале находился еще под воздействием боя. Когда же его помоют, прооперируют, накормят, и он, проснувшись, осознает разницу своего состояния здоровья между боем и отправкой на Родину. До его сознания наконец доходит, что у него нет ноги, руки, а то и того и другого или оторвало мужской орган, или у него разрыв мочевого пузыря и прочее. Осознав свое бедственное положение, они все задают медперсоналу одни и те же вопросы, сказанные тихо, но так, что у врача, медсестры внезапно появлялось чувство боли, будто разорвался снаряд в груди. Сердце врача от сострадания надрывалось от боли.

«Доктор, как я теперь буду жить? У меня семья, дети, мне их нужно кормить, растить?!» Некоторые впадали в состояние «прострации». У таких мужчин текут и текут в молчании слезы, а он их вытереть, смахнуть не может, нет рук. «Мороз по коже у нас пробегал, – рассказывает Надежда Алексеевна, – видя и слыша их вопросы. И это почти изо дня в день».

Отправили его в эвакуацию, уехал этот воин. Следующая санлетучка. Опять с увечьями и вновь задается тебе примерно тот же вопрос. За время войны таких воинов прошло немало. Ты должен не только выслушать его, но еще найти для него слова утешения.

«Смотреть, как мужчины молча плачут, тяжело. Мы, врачи, сестрички, не имели даже права на слезы, но мы плакали, отойдя от раненого. А должны были вселять надежду». Что говорили в этих случаях? Каждому находили слова только для него. Важные и нужные.

«Не думайте, что нужно будет вам сказать. Вам будет дадено Святым Духом», глаголет мудрая из мудрых на свете книга «Новый Завет». Врачам Господь помогал, что сказать защитнику Отечеству, положившему за нее все, что он имел. Честь. Достоинство. Телесное и духовное здоровье.

Психические стрессы были как у пораженных, так и у оказывающих им медицинскую помощь.

Все два с половиной года они жили и работали в стрессе – в психологическом прессинге. И это самое сложное и тягостное в работе фронтового госпиталя. И поэтому медицинские

сотрудники, врачи, даже в послевоенные годы, не выступали в печати, по радио и по телевидению. А если и выступали, то они не рассказывали о разрывающих души страданиях воинов. Хотя воспоминания врачей фронтовиков всегда, прежде всего, о тех, которые вызывали раздирающие боли в сердце. Не вспоминаются операции и даже стояние у операционного стола по 2–3–5 суток, а вспоминается только боль и человеческие страдания инвалидов войны. Всех их видишь. Они всегда перед очами. Поэт, барт, фронтовик Б. Окуджава емко отразил эту боль народа в нескольких строках «Ах, война, ты подлая, Что ты с нами сделала…»

Cодержание книги

Вверх

Борис Маштаков: «Мой путь»

Posted on 18.04.201705.05.2026 by GlavVrach

Мы начинаем публикацию книги-воспоминаний Бориса Павловича Маштакова, врача, организатора здравоохранения, в которой он рассказывает о своем становлении как врача, а также о том, как развивалась медицина в Красноярском крае, какое отношение власти в разные периоды к ней было. Автор честно рассказывает о тех сложных процессах, которые происходили и происходят в здравоохранении Сибири на большом временном отрезке – от середины 60-х годов прошлого века, горбачёвской перестройки и по сегодняшний день.

Мы рады, что именно сегодня начинаем публикацию книги, потому что 26 декабря Борис Павлович празднует свой день рождения! От всей души поздравляем и желаем всего самого наилучшего, долгих лет жизни, счастья, успехов, процветания и здоровья!

70-летию Красноярской краевой клинической больницы посвящается

МОЙ ПУТЬ

книга воспоминаний

Б.П. МАШТАКОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Теперь я понимаю, что книга – как ребёнок. Сначала вынашиваешь желание сесть и описать события, свидетелем которых ты стал. На это ушли годы: только время даёт возможность понять, что это были за события и чем описание их может быть полезным молодому поколению. Анализируя прожитые свои годы, могу сказать одно: только там добиваются реальных улучшений уровня жизни своего народа, где не просто чтят людей старшего поколения, но и своё видение жизни строят на фундаменте, заложенном предыдущими поколениями.

В медицину я пришёл в 1965 году. Но разве состоялся бы из меня хирург, если бы старшие коллеги терпеливо не вели меня в мою профессию, тем самым ограждая от ошибок и разочарований? Главное, что я вынес из тех уроков: врач – профессия особая, потому что только врачу человек полностью доверяет свою жизнь. И врач обязан в счёт платы за это доверие все свои стремления и желания подчинить служению медицине, следовательно, человеку вне его политических взглядов, статуса в обществе, материального благополучия.

Выбор профессии был для меня случаен, но теперь я благодарю судьбу за то, что она подсказала: иди в медицинский институт! За полсотни лет, отданных медицине, ни разу у меня не появились сомнения: а ту ли дорогу себе выбрал? Когда же стал сначала заместителем, а потом заведующим отделом здравоохранения Красноярского крайисполкома, приходилось сталкиваться по работе с блестящими организаторами, настоящими патриотами П.С. Федирко, В.В. Плисовым. Я счастлив, что мог всегда поделиться своими идеями с хирургом и учёным Б.С. Граковым и находил у него поддержку, что прикладывал усилия к осуществлению идей целой плеяды талантливых организаторов медицины – красноярцев Н.С. К арповича, И.С. Берзона, В.И. Бестужева, А.И. Крыжановского, П.Г. Макарова…

Последние 14 лет своей жизни посвятил краевой клинической больнице и знаю не с чужих слов, какие трудности приходилось преодолевать коллективу главной больницы Красноярского края, чтобы не просто поддержать марку своего лечебного учреждения, а поставить диагностику и лечение на достаточно высокий уровень, внедряя лучшие наработки, которые есть как в отечественной, так и в мировой практике. Как это происходило, я пишу в своей книге-исповеди.

Человеку свойственно иногда выдавать желаемое за действительное, приукрашать своё прошлое романтическими красками. Я постарался быть предельно честным в своих рассказах о своём времени, о себе и о людях, которые меня окружали. Остаётся только сожалеть, что многих из них уже нет в живых.

Борис Маштаков,
март 2012 года, г. Красноярск

ДЕТСТВО

Моё детство связано с шахтёрской окраиной небольшого городка Черногорска. Теперь этот город-спутник столицы Хакасии: Абакан и Черногорск разделяют неполных 20 километров. Центр, окраина… Для времён моего школьного детства это слишком сильно звучало. Поэтому проще написать, что детство я провёл в небольшом рабочем посёлке, где жизнь и, если можно так выразиться, благополучие практически всех семей было связано с добычей угля. Если расшифровать название города, то в нём два корня: «черно» символизирует цвет угля, и «горск» – город.

А вообще своей малой родиной я считаю Курагино, где счастливо и беззаботно проводил школьные, а потом и студенческие каникулы, где жили бабушка и дедушка по материнской линии. О ни привили мне любовь к этой необычайно красивой земле, где плодородные долины на горизонте обрамлены синевой Саянских гор, где чистейшие горные речки А мыл, Казыр и Кизир сливаются в полноводную и своенравную Тубу. И я верю, что наступит такой момент, когда эти удивительные места признают сибирской туристической Меккой.

Девять месяцев в году я жил в Черногорске и не мог дождаться июня, когда мать начинала собирать мои летние вещички – верный знак того, что меня отправляют в Курагино. Вроде в Черногорске я проводил большую часть времени, а душой всё равно рвался на бесконечные зелёные курагинские просторы.

Школьное детство.

Черногорск основала умнейшая женщина Сибири Вера Арсеньевна Баландина, которая в 1907 году открыла добычу угля на берегу Енисея, где выход пластов был максимально близок к поверхности, а рядом построила несколько домов и бараков для первых шахтеров. Со временем округа разрослась теми же бараками-клоповниками, в которых на каждую семью приходилось по одной комнате, отгороженной от другой семьи тонкой дощатой перегородкой, поэтому дети были втянуты во все взрослые проблемы: как бы ни старались в этих комнатах тихо говорить, все равно все всё знали. А тихо говорить там просто не умели. Бараки особенно гудели в получку или в дни рождения – эти события, святое дело, отмечали дружно и шумно, что часто заканчивалось драками. Что там говорить, наш народ умеет «хорошо гулять». После этого все ходили притихшие и виноватые, особенно мужики, жены которых добрую неделю носили под глазами красно-фиолетовую отметину тех событий.

В Черногорске строились не только бараки, но и деревянные дома на 4, 8 и 16 квартир, куда вселялись люди из администрации шахты или особо ценные специалисты. Барачные им завидовали.

Меня, к счастью, миновали прелести такой барачной жизни. Родители трудились на железной дороге, им еще до войны дали нормальную комнату в коммунальной квартире, где уклад жизни разительно отличался от бараков. Культура общения соседей здесь была совершенно иной. В коммуналке я и родился. Конечно, было тесно, особенно на узкой кухне: надо было изловчиться и поставить три стола и кухонную утварь трех семей, но хозяйки как-то ухитрялись друг другу не мешать. Ну и мы, дети, знали, что шуметь и кричать можно только на улице, потому что при круглосуточной работе железной дороги кто-то из мужчин обязательно или отдыхал после работы, или спал перед поездкой.

Семья.

В тридцатых годах прошлого столетия в связи с индустриализацией страны Черногорск стал развиваться быстрыми темпами, здесь построили первую среднюю школу. С увеличением населения, а больших семей в то время было немало, в городе стали открывать новые школы, а первая школа почему-то стала по счету седьмой. В нее-то я и ходил с восьмого по десятый класс. Здесь был подобран чудесный преподавательский коллектив. В том, что у нас, уличных отъявленных хулиганов, появилась тяга к знаниям, их заслуга.

В школу я пошел в 1949 году восьми лет от роду. Времена были сложные: не только страна, но и практически все семьи зализывали военные раны. Наша любимая игра была в войнушку, только все хотели быть советскими солдатами, и никто – «фашистом», поэтому самым напряжённым моментом, полным мальчишеских разборок и крика, был делёж на «наших» и «фашистов». И грушки делали сами – деревянные автоматы и пистолеты. Это было так просто: берёшь полено, нож, и через час-другой ружьё готово. П равда, руки были в порезах, но на это мужчине негоже было обращать внимание. Многие пацаны на улицу выходили – грудь колесом, чтобы все заметили, как на ней красным цветом блестят отцовские ордена и медали.

Такими цацками я не мог похвастаться: отец с войны не вернулся, мать второй раз вышла замуж за человека прекрасной души, но мой отчим принадлежал к тем, кого называли «врагами народа». За год до войны, в 1940 году, его, кассира товарной железнодорожной станции, обвинили в измене Родине – статья 58-я, практически расстрельная, но отправили на отсидку из Донецка в Сибирь. По всей видимости, кассир всё же не обладал такими государственными тайнами, которые могли серьёзно повлиять на обороноспособность страны, и ему дали только восемь лет, но от звонка до звонка. Освободился он в 1948 году, устроился на шахту, женился на моей матери. Мама любила отчима, и от этой любви появилось трое детей. Через всю жизнь я пронёс уважение к отчиму, который заменил мне отца, не разделяя детей на своих и чужого. Он дал мне главное – пример ответственности мужчины за благополучие семьи.

А жили-то как: еда простейшая, одежды и обуви очень мало, поэтому её мы берегли, помня, что рубашку, из которой ты вырос, обязательно будет носить ещё и младший брат. Мама вечерами вечно что-то штопала, шила и перешивала. Но по тем меркам мы были одеты прилично. Если многие мои сверстники ходили в школу в фуфайках, то мне в старших классах купили даже пальто. И сегодня помню то чёрное крепкое сукно и тёмно-коричневый цигейковый воротник. Осенью ходил в кирзовых сапогах: их я по вечерам тщательно чистил, смазывал жирной ваксой, сушил. Зимой у всех были валенки. В Хакасии с её развитым в то время овцеводством валенки были самой доступной, ходовой, а теперь я могу добавить – и самой здоровой обувью.

Борис с братом Володей и сестрами Ниной и Светланой

Детей не баловал никто, родители стремились как можно раньше приучить нас к труду. Домашнюю работу осваивали раньше алфавита, как и то, что родительское слово – закон. Питались с огородов, каждый старался держать хоть какую-то живность – кроликов, кур, коз, поросят. Коровы были только у более-менее зажиточных, у кого есть свой дом с приусадебным участком, а не комната в бараке, да и надо было корову где-то пасти, заготавливать корма на зиму. А с этим были проблемы: все-таки город.

В сталинские времена, если кто помнит, животные, плодовые деревья в палисаднике, словом, все, что могло прокормить, облагалось налогом. Пришел Хрущев – народ стали кормить байками о том, что людям не надо заниматься подсобным хозяйством, для этого есть колхозы, поэтому домашней живности объявили государственное презрение. Но все по-прежнему оставались верны пословице: как потопаешь, так и полопаешь, и моя семья не была исключением. Мы дружно работали на огороде, запасаясь всем впрок на длинную сибирскую зиму. Если на картошку случался неурожай, объявлялся жесткий режим экономии, потому что картошки для нашей большой семьи требовалось немало. Любовь и уважение к картофелю как второму хлебу сохранил я на всю жизнь.

Нам, ясное дело, было тесно в коммуналке, но вскоре удалось перебраться в небольшой отдельно стоящий дом с приусадебным огородом в пять соток, что еще выше подняло в глазах соседей статус нашей семьи.

Читать продолжение

Автор Борис Павлович Маштаков